А потом вернулась бабка — уже без таза, с пирожком.

— На-ка вот, — сказала она строго. — С утра ведь кричишь. Не евши.

И Тевр взял пирожок, потому что не взять не мог, — и этим было сказано всё, что очередь и так знала.

Айра подошла, когда народ схлынул и старьёвщик, сняв шапку, сделался Тевром окончательно.

— Долго меня было видно? — спросил он вполголоса, без обиды: мастер спрашивал мастера.

— С крика.

— Я его неделю ставил.

— Вот по нему и видно.

Тевр обдумал это, посмотрел на пирожок и разломил его пополам — ей и себе: не мог же он есть один при живом человеке.

Крик можно поставить, спину выучить, мешок надеть. Ноги, голос, руки — всё у него выходило слишком правильно, как по написанному. А живого в личине оставалось ровно то, чего ей не полагалось: ему было жалко и таза, и дырки, и конюховой руки. Слишком правильная работа — мёртвая работа. Выдаёт не ошибка — безупречность. Айра уложила это поглубже, к рабочему инструменту, — и, как выяснилось ещё до вечера, не зря.

К полудню двор жил уже одной переписью, как живут затяжным дождём: привыкли, ругались лениво, урожая ждали.

К доске объявлений Айра пришла загодя и встала в третьем ряду со скучнейшим из своих лиц. Скучно ей не было: у доски сейчас оглашали её собственную затею, и она пришла послушать, как затея стоит на ногах.

— ...к смотрителю на нижние кладовые, — читал Отт с листа, голосом, который за эти недели поставился у него сам собой, — прибудут счётные люди со списками. От академии положено четверо в помощь. Распоряжением через смотрительницу.

Толпа дослушала и растеклась по своим бедам. Никто не оглянулся, никто не спросил лишнего: наряд как наряд, повинность как повинность. Затея стояла как вкопанная — тихая, законная, с печатью учебной части. Она собирала её три дня: бумагу — по всем правилам, слова — чтоб ни одно не торчало, печать — настоящую, что было отдельно приятно. Перепись, сама того не ведая, выписывала ей пропуск туда, куда она год ходила без спросу.

Казённая машина две недели считала академию. Досчиталась: теперь она работает на меня. Знала бы — расстроилась.

— Через тебя выходит, — перевёл Отт, найдя её в толпе с безошибочностью службиста, и видно было, как ему нравится сам оборот. — Дашь людей?

— Дам людей.

Отт просиял: должность, при которой людей дают и берут, была в его глазах вершиной устройства мира. Лист на доске он поправил бережно, как воротник ребёнку.

Толпа тем временем расходилась, а вопрос оставался: зачем считать там, где ничего нет? Бесхозным он ходил недолго. У края доски уже вещал Торп, звонко, с той особой уверенностью, с какой врут только очевидцы:

— А чего им там считать, если там ничего? А того и считать! Внизу — ничего, это ректор при всех сказал. А ничего — оно тоже казённое. Вот смотрительница и поведёт: кто-то же должен и ничто посчитать, пока оно не разбежалось.

Слушали хорошо. Версия была дурацкая, стройная и удобная, как всё дурацкое. Айра, разумеется, трогать её не стала: под такой вывеской можно было водить вниз хоть полк. Дымовую завесу ей построили даром, без заказа и лучше, чем она заказала бы сама.

За снастью она завернула в тупичок у кладовой. Ним ждала с мотком — тем самым, возвращённым поутру, как обещано. Возвращённое она приняла без слова, а вот просьбу выслушала, склонив голову набок:

— Верну ещё раз. Мне длиннее надо. Вдвое.

— Длиннее — бери. — Из кладовой явился второй моток, потолще и потяжелее прежнего. — Долг, который возвращают и берут снова, — лучший из долгов. Считай, он у меня служит.

Куда и зачем — Ним не спросила. Ним никогда не спрашивала. Снасть вышла даром. Вернее, в долг — но в хозяйстве Ним это считалось одним и тем же, только надёжнее.

С припасом вышло само собой. По дороге к Архиву из бокового прохода — корзинкой вперёд — вылетела Веста и просияла так, будто их встречу назначили ещё весной.

— Ой, как удачно! Я же вам приготовила. — В руку Айре лёг бумажный кулёк. — Вы же на кладовые сегодня? Там сыро-о. При сырости первое дело — мята: от сырости, от горла и вообще от всего. Я всем, кто вниз, даю.

— Спасибо, — пресно отозвалась Айра, потому что «всем, кто вниз» сегодня была половина служб, и это всё объясняло. Почти всё.

— На здоровье! И ноги в тепле держите! — пожелала Веста и упорхнула творить добро дальше по списку.

Айра осталась с кульком. Откуда она знает про кладовые — наряд, положим, оглашали на весь двор. Совпадение? Так думают все жертвы совпадений. Кулёк она убрала за пазуху: отравить Веста не могла — Веста не испортила бы и воду. Хотя, может, для того и нарабатывала репутацию — чтобы ударить в один момент, когда Айра уже не будет подозревать...

К двери за Архивом она пришла первой, за час до срока, — и оказалась второй.

Ректор стоял у серой двери, спиной к торцу. Посреди рабочего дня, у всех на виду — и незамеченный: так умел стоять он один. Просто шёл мимо. Просто остановился.

— Ваши люди на кладовых с полудня, — произнёс он вместо приветствия. Разнарядку он, разумеется, знал: он её и подписывал.

— С полудня.

Он протянул руку. На ладони лежал ключ — от этой самой двери, тяжёлый, старой ковки.

— До конца переписи. Ходить будете чаще, чем смотритель. Просить всякий раз — заметно.

Она взяла. Ключ был тёплый — не от солнца, солнце до этого торца не доставало. Тепло дошло до пальцев и осталось в них дольше, чем положено железу. Она сжала ладонь, и говорить об этом оба не стали: об этом не говорили нигде, а у них — особенно.

— Условие помните?

— Кровь при мне.

— При вас пусть и останется.

Он посмотрел мимо неё — на дверь, один лишний вдох, — повернулся и пошёл в сторону служб. Двор в десяти шагах гремел вёдрами и его так и не заметил.

Свой ключ. От своей тайны. Отдал, как медяк на хлеб. Есть люди, которые в любви признаются дешевле, чем этот человек выдаёт ключи.

День выходил даром — весь, от чужого крика до ключа: утренний урок, дымовая завеса, снасть, припас, теперь вот дверь. За такие дни где-то приплачивают — это она знала твёрдо, всей своей жизнью. Сегодня она даже знала где. И шла туда сама.

Ключ она убрала за пазуху: сегодня он был не нужен. Смотритель держал хозяйство настежь, день был законный весь, до последней ступени. На верхней площадке за дверью она успела главное — навязала на новую бечёвку хваты: петля на каждого, войлок под узлом, себе передняя. И каждую попробовала на разрыв, упёршись сапогом в косяк.

Штаб подтянулся к полудню, по одному. Последним объявился Арден — по своему обыкновению уже внутри, у стены, будто стоял тут с прошлой осени.

Первый ярус встретил их светом и голосами: у третьей кладовой шла война. Счётных было двое — писарь с доской на ремне и мерщик со складным локтем. Против них, спиной к своим стеллажам, стоял Скарб.

— Номер, — устало повторял писарь. — У вещи должен быть номер. Я не могу вписать «которая с ручкой».

— А она — которая с ручкой, — объяснял Скарб с терпением, какого хватило бы на три переписи. — Номер ей был. Лет двадцать тому. Она его не носила. Что ж я ей чужое имя в бумагу впишу?

Верен замедлился — будто услышал родную речь в чужой стране. Айра тихо взяла его за рукав: не сейчас.

Скарб их заметил, кивнул — и вдруг остановил взгляд на поясе Верена, где висел ключ от сухих кладовых. Свой ключ старик узнал через коридор, как своего ребёнка в толпе.

— При деле ключ? — спросил он только.

— При деле, — ответила за него Айра.

— Ну и хорошо, что при деле. — И Скарб вернулся к войне, а его взгляд — короткий, без упрёка, хозяйский — Айра убрала туда же, где у неё лежал вчерашний стыд. Место было обжитое.

— Мы по нижним помещениям, — сообщила она Скарбу. — Осмотрим к сверке, доложим.

— Ходите. — И, не отрываясь от писаря: — Фонарь на повороте берегите. Тянет там.

Про то, что ниже второго ничего нет, он повторять не стал: это между ними было говорено и с обеих сторон засчитано.