— За это стоит выпить отвара, — сказал Верен и поднял кружку так торжественно, что едва не смахнул ею стопку книг, стянутую ремнём в дорогу. Стопку он поймал, поправил и извинился — перед стопкой.

Уезжали они утром, оба. Верен — к морю, домой, где, по его словам, всё лето пахнет солью и никто не проговаривает очевидного, отчего к осени он всегда возвращается изголодавшийся. Серак — к мастерским своей родни, чинить то, что там за год наломали. Весь этот вечер он между делом подтягивал в архиве всё, что дребезжало, — петли, задвижку, ножку стола, — коротко, без объявлений: уехать от разболтанного было выше его сил.

— Я составил тебе список чтения на лето, — сообщил Верен Айре. — Короткий. Всего сорок семь книг. И ещё двенадцать — в качестве отдыха. — Он поправил очки. — Осенью проверю.

— А есть и длинный?

— Есть, — ответил Верен серьёзно, как отвечают на серьёзный вопрос. — Но длинный надо заслужить.

Читала Айра, как писала, — медленно и на совесть, и по такой скорости короткого ей хватало лет до девяноста. Двенадцать для отдыха приходились уже на тот свет. Расстраивать человека она не стала.

Разговор шёл кругами, как ему и положено в последний вечер: лето, дороги, чьи возы надёжнее, почём летом место до столицы. Айра слушала, резала сыр и в разговор про «куда» не вступала: её «куда» помещалось целиком в эти стены, и жаловаться на это не тянуло. Где-то далеко, в Ольховом, к осени нальются яблоки.

Она обвела стол глазами — раз, по кругу, по старой привычке считать.

Каждый за этим столом знал про неё своё. Никто не знал всего. И молчали все — вразнобой, кто как умел: кто в кружку, кто в книгу, кто в жар. Были и лица, которых за столом не было, — какие в этих стенах, какие уже на дорогах, которых она не знала, — те тоже знали каждый своё и тоже молчали. Зимой она бы их сосчитала — по головам, как считала всё.

Счёт не пошёл. Лица мешали.

Ну и ладно. Ну и пусть стоят несчитанные. Есть добро, которое счётом только портят.

— Уголь, — вспомнила Тай, когда со стола осталось только то, что доедают из вежливости. — Мне нужен уголь. Хороший, жирный, чтобы мазал.

— Зачем тебе... — начал Верен.

— Долг у меня, — объявила Тай со значением. — Стенке.

Верен посмотрел на Серака. Серак пожал плечами и подтянул последний винт: в чужие долги он не лез, особенно в долги перед стенами.

— Стенка твоя, — рассудила Тай, поворачиваясь к Айре. — Значит, и уголь твой. Неси.

За углём пошла Айра — крыть было нечем. Кухня по вечернему времени уже остывала, и Марга как раз загребала жар, когда Айра изложила нужду: уголь, один, хороший.

— Углей — бери. — Марга кивнула на короб у печи, не отрываясь от кочерги. — Печка не обеднеет.

Айра выбрала уголёк с палец, завернула в тряпицу — и у самой двери остановилась.

На гвозде у косяка висел лист. Простой, кухонный, в разводах от мокрых пальцев: летний счёт едоков — кто остаётся при академии на довольствии, покуда столовая спит. Столбец имён шёл вкривь и вкось, писанный разными руками: кастелянша, стража, лектор Эйн, «Сол Р.» — уже вписанная, узнать бы ещё чьим почерком.

Айра постояла перед листом. Потом сняла с полки перо, которым Марга отмечала припасы, макнула в её же чернильницу — и дописала внизу, своей рукой, старательно, как учили в этой академии весь год:

«Арден».

— Этого не знаю, — отозвалась Марга от печи, не оборачиваясь. Спиной она читала не хуже, чем глазами.

— Ночной.

— Ночной так ночной. — Марга двинула заслонку. — Миску сам знает.

Она ушла в кладовую, гремя ключами, и кухня осталась стоять тёплой и пустой. Пустой она только выглядела.

— Тут ошибка, — донеслось от задней двери.

Арден стоял у косяка так, как никто другой не умел: словно стоял тут всегда и лишь сейчас об этом сообщил. Глядел он мимо неё — на лист.

— Где? — спросила Айра.

— Меня записали.

— Ага. — Она убрала перо на полку. — Я.

Он подошёл — неслышно, по-другому он не умел, — и остановился перед гвоздём. Лист висел чуть криво. Арден смотрел на нижнюю строку долго — так читают не слово, а всю дорогу до него.

— Меня не записывают, — произнёс он наконец. Не возражение — справка.

— Уже записывают. — Айра завязала тряпицу с угольком. — Сам вышел в люди — теперь привыкай: будем записывать везде, где только записывается.

Арден промолчал. По нему никогда не было видно, что он думает, — на то он и Арден. Но когда она шагнула к порогу, он протянул руку и поправил лист на гвозде — тщательно, как поправляют то, чему висеть долго.

— Миску, — уточнил он ей в спину, — я и так знал.

— Теперь и миска про тебя знает, — отозвалась Айра и вышла.

В комнате уже ждала Тай — стояла посредине, руки в боки, и мерила взглядом стену. Ту самую: от кровати к двери по камню шли веером старые мазки копоти — память той зимней ночи, когда Тай спросонья, не глядя, отмахнулась от беды всем своим жаром. Промахов вышел веер. Попадание вышло одно, и его хватило. Отмывать эту стену Айра отказалась ещё тогда: гарь въелась намертво, а спорить с камнем в этой академии не бралась даже Тай.

— Висит подписанной, — напомнила Тай и протянула ладонь за углём, не оборачиваясь. — Я обещала: придёт весна — распишусь.

— Весна-то уже прошла. Лето на дворе.

— Это была ложная весна, а сейчас — настоящая. — Тай примерилась к стене, как маляр к забору: отступила, прищурилась, зашла слева. — Крупно, я говорила. Чтобы все знали.

Расписывалась она с размахом — во всю ширину веера, буква к букве, каждая с ладонь: уголь скрежетал по камню, крошился, Тай дула на него и вела дальше. Вышло действительно крупно. Вышло, по правде сказать, на полстены.

«ТАЙ».

Точку она поставила отдельно, с размаху — как ставят печать.

— Все — это кто? — спросила Айра, разглядывая стену, у которой теперь было имя. — Сюда, кроме нас, никто не ходит.

— Все, кому надо, здесь бывают, — отрезала Тай, отряхивая ладони, и спорить с этим было так же бесполезно, как с уставом.

Тай оглядела работу ещё раз, осталась довольна — и жар её, довольный вместе с ней, дошёл до самых углов, куда зимой не доставал. Она ушла вниз уже в темноте, унося недоеденный хлеб и запах корицы, и с порога, обернувшись, сообщила:

— Печка теперь у каждой своя. Но моя лучше. Заходи греться.

Оставшись одна, Айра ещё постояла перед стеной — и только тогда заметила: ниже подписи, там, где грамоте полагается печать, темнел отпечаток кошачьей лапы. Угольный, чёткий, размером с блюдце.

Подпись, выходит, заверили.

За Айрой пришли, когда она уже собиралась гасить лампу: дежурный страж, вежливый и сонный.

— К ректору. Сказано: не срочно.

— Это как?

— Это как срочно, — страж зевнул, — только не.

Она пошла сразу.

Академия по ночному времени стояла непривычно гулкая — без гостей, без обозных, без чужих шагов: одни свои стены, и те вполголоса. В приёмной не было никого, даже теней. Дверь кабинета — приоткрыта на ладонь: так оставляют тому, кого ждут.

Лампы в кабинете горели вполсилы — как всю жизнь, как ей нравилось. На столе, выметенном к лету дочиста, лежал один лист.

— Адептка Сол. — Ректор стоял у раскрытого окна, спиной к ночному двору. Он был без мантии, и от этого казённое обращение прозвучало почти по-домашнему. — Подойдите. Это вам.

Лист был плотный, с печатью академии внизу, где положено, и читался коротко: переход утверждён, допуски перечислены, летняя практика — «при академии, по особому списку».

Курс в строке стоял второй.

— Надо же. Догнали.

— Кого?

— Собственную бумагу. У Совета я второй курс с зимы — тамошняя канцелярия ещё тогда не поверила, что первокурсница способна что-то обнаружить. Поправила от себя. — Она сложила лист вдвое, по-хозяйски. — С зимы ходила переведённая. Досдавала, выходит.

— Совет иногда прав, — сказал ректор. Пауза перед «иногда» была ровно той длины, чтобы стало ясно: реплика заготовлена давно и ждала случая. — Дважды в столетие. Один раз он потратил на вас — теперь долго будет не прав, и мы отдохнём.