Том у него в руках вёл себя смирно. А Юст остался, где стоял, — с протянутой рукой и пальцем, оставленным в воздухе — на месте унесённой страницы. Вслед служителю он не смотрел. Он смотрел на свою руку. Потом медленно развернул её ладонью кверху — не требуя, а так, как проверяют, не пошёл ли дождь.

Дальше в зале стало шумно.

Том снялся с дальнего поставца сам — тяжело, всей своей кожей и застёжками, — просел в воздухе и пошёл через зал низко, не сворачивая, как идёт по реке гружёная барка, у которой право хода. Служители легли на столы. Распорядитель присел за ларцы, не выпустив листа. Кто-то из учеников успел крикнуть «ложи-и-ись» — буднично, по-здешнему: не первый год.

Том долетел и лёг Юсту в руки. Весь, разом. Юст покачнулся — и устоял.

Стало очень тихо. В тишине служитель поднялся со стола и посмотрел на свои пустые руки, потом на Юста. Лицо у него было белое.

— Перелётная? — с надеждой спросили от дверей: к перелётным здесь привыкли.

— Эта не летала дольше всех, — тихо ответил Юст. Он держал том на обеих руках, как держат не тяжесть, а честь. — Ей было не к кому.

А дальше — на глазах у всего зала — Юста начало переполнять.

Без огня и без грома: не тот характер. Просто его выпрямило — позвонок за позвонком, как расправляют слежавшийся свиток. Плечи развернулись на ширину, которой в них отродясь не было. Складки на куртке легли по шву — сами, все до одной. Даже волосы, кажется, пересчитались и встали по старшинству. Первокурсник, час назад носивший скамью, стоял теперь так, что мимо него хотелось ходить строем.

Дальше вечер пошёл по уставу.

Юст раскрыл том — на весу, привычно, будто всю жизнь только это и делал, — нашёл глазами строку и прочёл вслух. Голос был его собственный — и не его: не громче обычного, а старше. Так, как читают не по книге, а по праву. Камень отзывался на каждое его слово — коротким гулом снизу. Подтверждал.

— Скамьи в собраниях ставятся вдоль стен. Раздел третий.

Двое из дворни, нёсшие скамью поперёк зала, развернулись и понесли вдоль. На лицах у обоих было ясно написано, что они этого делать не собирались: руки решили сами.

— Сальных свечей в собраниях не возжигать.

— Так восковые же... — Служитель при свечном коробе растерялся и на всякий случай показал: воск.

— Похвально, — кивнул Юст и перелистнул.

— Мётлы по окончании метения ставятся черенком вниз.

Голоса Юст не повышал. Но во дворе — куда через двери не долетел бы и крик — кто-то торопливо перевернул метлу.

Двор, выходит, тоже слушал. Айра на всякий случай не шевелилась: полотенца у неё были сложены как попало, и что о таком сказано в уставе, проверять не хотелось.

К тому времени, как столы встали по местам, зал затвердил три вещи: что́ устав требует, что́ — не по уставу и что́ надлежит исполнять в согласии с уставом. Юст оглашал все три с одинаковым, ничем не замутнённым счастьем. Человек, которого весь год слушали вполуха и понимали целиком, впервые в жизни говорил — и его нельзя было не послушаться. В самом прямом, ручном смысле: тела слушались раньше голов.

На всё это она смотрела из-за своих полотенец — и прилежно считала прибыль.

И одно она проверила отдельно: за вечер он не прочёл ни строчки себе на пользу. Ему предложили поставец на колёсах: под такой вес положен поставец. Он отвёл предложение ладонью — том при нём. Ему предложили сесть. Он не сел: сидящих при уставе в разделе о собраниях не значилось, а чего в уставе нет, того Юст для себя не просил.

Распорядитель дома Кер выпрямился из-за ларцов — лист наперевес, лицо серое.

— А... — начал он и не сумел закончить.

— Обряд? — Старший служитель понял с полслова: разбирать, кому что писано, было его хлебом. — Обряд домов идёт по обычаю родов. Устав академии ему не писан. Стойте спокойно.

Распорядитель выдохнул и сложил лист вдвое. На этот раз — от облегчения.

— Том — имущество Совета, — прибавил служитель, уже без большой уверенности глядя, как имущество Совета устраивается у Юста на руках поудобнее. — После свадьбы разберёмся.

Отбирать его он не пошёл. Том уже показал один раз, как относится к переездам, и второй раз народ в зале предпочёл бы встречать лёжа.

— А после съезда? — спросил кто-то из учеников. — Увезут же.

Юст перевернул страницу.

— Он отъездился.

Спорить никто не стал. С Юстом теперь вообще было трудно спорить — во всех смыслах разом.

Айра разложила последние полотенца и пошла к дверям, аккуратно обогнув место, над которым нынче летал самый тяжёлый закон в стране. План у неё был скромный, ручной работы: красть у завтрашнего дня время по часу, щепотью, как крадут соль. Юст — Юст будет брать страницами. Сам, задаром, со счастливым лицом — и не узнает никогда, потому что узнавать нечего: он не в деле. Он просто любит устав. С завтрашнего дня любить устав предстояло всем.

С меня пирог.

На галерее ей встретился ректор — один, без гербовых, с видом человека, который развёл гостей по покоям и впервые за день никому ничего не должен.

Он приостановился. Пауза перед словом была при нём: на вдох, как всегда.

— Поздний час, адептка Сол.

— Самый рабочий, господин ректор.

— Слышал, гуси потребовали покоя перед выступлением?

— Птица серьёзная. Ей завтра петь.

— Всем нам, — сказал ректор и пошёл своей дорогой.

Перо у неё под одеждой было тёплым. Не теплее положенного — просто тёплым, на два удара сердца дольше, чем длился разговор. Этого хватало.

Лестницу на четвёртый этаж она взяла уже в темноте, со свечной плошкой. На площадке сидел Кот и смотрел в стену — пристально, как смотрят в окно. Айра прошла мимо. Что Кот видел в камне, она выяснять не собиралась — тем более что камень, похоже, тоже его видел.

Четвёртый этаж по ночному времени стоял пустой и гулкий. Стучать тут было некуда: у того, к кому она шла, не было двери. У него, строго говоря, не было ничего, кроме стены, — и стены этой хватало.

— Почтенный, — сказала Айра в коридор. Вежливо и не слишком громко: подымать на ноги этаж не входило в план.

Кладка отозвалась не сразу. Потом камень подался, и из стены — по пояс, как в парадную дверь, — выступил голый старик. Дородный, прозрачный, с достоинством, которому не требовалось ни мундира, ни прочего.

— Адептка, — определил он благосклонно. — По делу или жаловаться?

— По делу. — Айра поставила плошку на подоконник. — Завтра торжество. После даров будут поздравления: скажут гости, скажут свои. Я подумала: триста лет службы в этих стенах есть только у одного человека. Будет правильно, если он скажет первым.

Пауза вышла из тех, какие умеют делать только покойники, — с запасом.

— Меня? — уточнил призрак.

— Вас.

— Слово? К случаю?

— К случаю.

Он поднялся в стене так, что кладки на него едва хватило. По прозрачному лицу прошло движение — какое у живых называют просто, а у мёртвых никак не называют, потому что мёртвых давно никто не разглядывал.

— Триста лет, — произнёс он не ей, а куда-то в глубину кладки, где у него, видно, хранилось всё пережитое. — Слово к случаю доверяли кому попало. Булыжнику при воротах доверяли. А человеку с выслугой говорили: стой в стене, любуйся... — Он собрался. — Я готов. Слово у меня готово.

— Не сомневаюсь. Триста лет как.

— Освежу, — согласился призрак.

Освежать он начал немедленно, на ней, с самого, как положено, начала:

— Когда я поступил на службу, при седьмом смотрителе, в год Большой ревизии, порядки в этих стенах были иные. О порядках я скажу подробнее...

Айра прислонилась к простенку и слушала. Вступление шло основательно, никуда не торопясь — а за ним, по всем приметам, стояло второе, и очередь их была длинна, как хорошая очередь. К середине первого она прикинула длину целого.

Превосходно.

— ...об упадке же скажу отдельно и с примерами, — пообещал призрак.

— Обязательно скажите. С примерами. Ничего не выпускайте — случай того стоит. — Она забрала плошку. — Завтра, после даров. Вас объявлять?