Дальше начиналась работа.

Порядок у неё был составлен ещё ночью, между ключами и рассветом. Свадьба была послезавтра. Держало её родовое слово — его «да», данное при всех, — а печать разжимает только тот, кто её ставил: это ей объяснили, и объяснение было исчерпывающим. Сам он слова не заберёт — его «да» всё ещё держал список её ночей: чем его взяли, она слышала своими ушами. Список был пустой, уж она-то знала, — и пустота не спасала: любое дознание по нему начиналось бы с неё, а ей нельзя ни одного. Оставался один человек, который мог отпустить эту свадьбу, — Альена Кер. Но знать и проверить — на её работе это два разных слова. Оставались двери, которые она ещё не подёргала. День у неё был один. Она пошла дёргать.

Декана Виерну она перехватила в переходе у зала Клинка — между двумя испытаниями, в то единственное окно, когда декана можно было застать в движении, а не в деле. Виерна шла быстро, и разговаривать с ней приходилось на ходу, полубоком, приноравливаясь к шагу.

— Госпожа декан. Разрешите вопрос. Про расписание.

— Раз про расписание — разрешаю.

— Послезавтра торжество. Двор занят, залы занимают. — Айра шла на полшага позади, как положено. — Испытания перенесут?

— Нет, — сказала Виерна, не замедляясь. — Испытания пройдут по расписанию. Расписание я составляла в начале года, и в нём нет строки «свадьба».

— А если распорядители попросят зал?

— Просили. Дважды. — В голосе Виерны не изменилось ничего, и по этому «ничего» было слышно, какое удовольствие ей доставили оба раза. — Зал Клинка занят до конца испытаний. Учебный процесс, адептка Сол, — это единственное, что в этих стенах не сдаётся внаём.

Вот теперь — в лоб. Осторожно, одним пальцем.

— Госпожа декан. А само торжество… — Айра выдержала полвдоха. — Оно ведь тоже в этих стенах. Если учебный процесс с ним не помещается…

Виерна остановилась. Повернула голову и посмотрела на Айру — коротко, целиком, как смотрят на строку с ошибкой.

— В моей компетенции расписание, адептка. Не браки. — Она уже снова шла. — Дом Кер сидел на моей приёмке гостем. Гостем и высидел. Дальше этого стула я его не пустила — но стул стоит в учебном зале. Про чужие свадьбы спрашивайте у тех, кто на них женится.

И ушла — быстрым деканским шагом, унося под локтем журнал испытаний, как оружие.

Айра осталась в переходе. Что ж. Честно. Честнее всех, между прочим: Виерна единственная не притворялась, что может больше, чем может. Своё она держала намертво — зал, расписание, приёмку, — а чужого не брала. Дверь была не заперта даже. Двери просто не было: сплошная стена, добротная, без единой щели. Причём стена эта стояла за академию — то есть и за неё. Такие Айра уважала. Толку с них в её деле, правда, не было никакого.

Дальше.

Дальше был двор, поленница и человек, которого не помнит никто.

Ардена она нашла там, где ждала: на задворках кухни, между поленницей и стеной, где он перекладывал дрова — не потому, что кто-то велел, а потому, что руки без дела ему были хуже холода. Рядом на чурбаке стояла миска, прикрытая ломтём хлеба: Марга ставила «своей мыши» полуденное, не оформляя, и сама же забывала, что ставила.

Он услышал её шагов за десять — она и не пряталась — и повернулся раньше, чем она вышла из-за поленницы.

— Ты. — Слово у него было вместо приветствия, вопроса и «проходи» разом.

— Я. — Айра села на чурбак напротив, без приглашения: приглашений у Ардена не водилось, как и всего остального, что положено людям. — Есть разговор. Короткий.

Он не кивнул, но дрова отложил. Сел на соседний чурбак, пододвинул к ней миску с хлебом — молча, серединой движения, как двигают своё человеку, который свой. Айра отломила от ломтя. Отказываться от хлеба она не умела сроду, а тут и не хотелось.

— Послезавтра торжество. На торжестве положены свидетели. Люди, которые стоят рядом и видят. Я подумала… — она посмотрела на него поверх хлеба, — что нет человека, который видел здесь больше твоего.

Арден жевал и смотрел на неё. Взгляд у него был спокойный и старый — старше его самого.

— Видел, — согласился он. — Больше некуда.

— Свидетель с весом может встать и сказать слово. Против. Его слово придётся разбирать. Разбор — это время.

— Может. — Он помолчал. — Только меня нет. Для всех.

Без обиды и без горечи — так называют погоду. Айра доела хлеб. Она знала этот ответ до того, как пришла: человек, которого не помнят, не может встать свидетелем — свидетеля должны запомнить, в этом вся его служба. Спросить всё равно было надо. Не для дела.

— Знаю. Я не за этим, вообще-то. Это я так, для спокойной совести. Я спросить хотела: тебе с этой свадьбы что-нибудь… — она поискала слово, — мешает? Гостей полон двор. Чужая стража. Ходят везде.

Арден поглядел на поленницу. Потом на миску. Потом на неё.

— Мне не мешают. Меня нет.

И — Айра не сразу поверила — в углу его рта что-то дрогнуло. Не улыбка. Черновик улыбки, который так и не переписали набело.

— Удобно, — признала она.

— Ты первая, кто спросил.

Буднично — как всё остальное. Только пауза после вышла длиннее его обычных. К человеку, которого нет, никто не приходит спрашивать — а она пришла, и спросила, и сидела теперь на его чурбаке, ела его хлеб. У него, у которого не было ничего, нашлось, чем поделиться, — и он поделился. Не раздумывая.

Она поднялась, отряхнула крошки.

— Если что-то увидишь — из того, что видишь только ты…

— Скажу. — И уже в спину, когда она отошла на три шага: — Тебе — скажу.

По дороге обратно она закрыла в голове последние строки. Лорд Тормар — вес, кресло в Совете и собственный счёт ко всему этому делу: его сына, Кельва, зимой вывели ночью из крыла — на смерть. Айра была в зале, когда это разбирали при Совете, и видела, как лорд не взял даже готовности ректора отвечать — отвернулся, и всё. Про него при ней однажды сказали точную вещь: единственный человек, которого нельзя купить, — ему уже заплатили. Сыном. Тянуть с него было нечего, да она бы и не стала. А Совет она не считала дверью с самого начала: к этим самым людям дом Кер и торопился со своей свадьбой — просить их встать поперёк было всё равно что просить очередь встать поперёк лавки, к которой она стоит.

Всё. Двери кончились.

Оставалась та, про которую она знала с ночи. Одна-единственная, настоящая, и заперта она была не снаружи.

Вечером в их комнате пахло корицей и топлёным жиром: Тай грела ужин.

Грела его собой — поставила горшок себе на колени и обнимала его обеими руками, важно, как при хорошей должности. Горшок парил. За окном, внизу, перекликалась чужая стража — бодро, со столичным выговором, — и от этой переклички комната казалась меньше и своей: схрон, о котором чужие пока не знают.

— Садись, — велела Тай вместо приветствия. — Ты ходишь весь день, а ешь один раз. Я посчитала. Один — это мало. Сегодня будет два.

— Кто-то съел мой первый?

— Я округлила в свою пользу. — Тай разложила ужин по мискам: себе и ей, ей — больше. — Рассказывай. Вид у тебя — будто с утра стучишься в запертые двери.

Лицо у Айры было обыкновенное, скучное — она проверяла его на страже трижды за день, и стража пропускала. Тай её скучное лицо не останавливало никогда. Тай смотрела не на лицо.

Айра села, взяла миску и рассказала. Про Виерну, у которой вместо двери — честная стена, и стена своя, но стенами свадьбы не ломают. Про Ардена, которого нет — для всех. Про лорда, который уже заплатил, и про Совет, к которому дом Кер сам торопится, как к кормушке. Выходило коротко, по-рабочему, с откусыванием между фразами, — а Тай слушала и кивала, и подкладывала ей в миску, отчего доклад выходил самым сытным в её жизни.

— Значит, всё заперто, — подытожила Тай без всякого уныния: унывать при еде она считала оскорблением еды. — Тогда я придумаю. Я сегодня уже начинала придумывать, пока тебя ждала. Вот скажи: жениться нельзя, если ты уже обещан. Так?

— Так.

— Значит, надо обещать его кому-нибудь раньше. — Тай подняла палец. — Клин клином. Я всё продумала, у меня даже список есть. Тебя, кстати, тоже замуж выдать можем за кого-нибудь. Для дела. Я и жениха найду.