— Тёмный. — Ректор распробовал и поднял бровь на пирог. — С чем он?

— С дичью. И с черносливом. — Айра поймала его взгляд и пожала плечами: — Что? Я по вкусу беру. Работа была такая: понюхал — назвал — вынес.

— Вынесли бы?

— Весь стол. В два захода. — Она подумала. — В три. Окорок отдельная ходка, он с характером.

Он сделал пометку на бумажке у тёмного пирога. Пометка была короткая, одобрительная. Писал он, придерживая доску, и на среднем пальце, у второй фаланги, желтела старая мозоль — от пера, годами. Айра посмотрела на мозоль один раз. Хватило.

Стол на длину руки. Всё записал — и сжёг при ней. Ладно. К делу, воровка. Он ждёт, пока ты начнёшь: сам он первым не начнёт никогда.

Она отложила ложку.

— Сердечная немощь. — Голос она взяла тот, каким выкладывают товар на прилавок. — И пустая графа о погребении. Такую бумагу я вблизи видела одну — зимой. Хватило: писарь пишет одинаково, ему всё равно, а я читать умею. Остальных я считала не по бумагам — по долгам, за которыми никто не пришёл, и по могилам, которых нет. Хоронить было некого — вот графа и пустая. Эти люди не умерли. Их поменяли на бумагу: была адептка — стала запись. Запись лежит в столе, человек живёт, где придётся, и они друг другу не мешают. Слова не мои. Так мне их и сказали.

Ректор перестал есть. Не отодвинулся, не выпрямился — просто руки его закончили всякое дело, легли на стол и остались на виду. Старая выучка: под чужим взглядом рукам положено лежать на столе.

— Продолжайте.

— Продолжаю. Половина записей — настоящие. Люди умирали, потому что их не успели вывести. А половину — успели. — Она держала его взгляд. — Выводила людей рука с мозолью от пера. Она записывала всю жизнь человека — а потом жгла записанное. При нём. Рука быстрая. Перед словом — останавливается. На вдох.

Кухня гудела своим: квашни, печной ток, дальний стук. Марга ставила на стол второй студень и в их сторону не глядела так старательно, что было ясно — не услышит, даже если крикнут.

— Вы ездили на полуденную сторону. — Пауза перед «на полуденную» вышла длиннее обычной. На лишний вдох. — Два дня.

— За травами. У Тай жар не в полной силе, ей прописали дым.

— Дым, — повторил он. — Помог?

— Ей — да.

Он молчал долго. Лампа между ними потрескивала, и тень от лучины с бумажкой лежала поперёк его рук.

— Я не спрошу, кого вы нашли. Не потому что не хочу знать. Потому что это единственное, что я умею делать хорошо: не знать людей до конца.

— Совпадение. — Айра взяла ложку обратно, потому что руки, лежащие на столе без дела, выдают. — Я то же самое умею. Лучше всех в этой академии.

— Знаю. На это и жил весь расчёт.

И он рассказал — между студнем и слоёным, негромко, как не рассказывают дважды.

— Про Дом Дейн вы знаете с зимы. Искал таких, как вы. Находил, брал, передавал — куда, Дейнам не говорили, и четыре поколения ни один не спросил. — Голос был тот же, что зимой, при лампе вполсилы: таким держат рану, не голос. — Это старая часть правды. Вот новая. Когда Дом остался мной одним, я это дело не закрыл. Я его развернул.

— Развернул, — повторила Айра.

Подтолкни и молчи: дешевле способа разговорить человека ещё не выдумали.

— Дом менял людей на благодарность Совета. Я стал менять их на бумагу. Найти такого раньше охоты. Сесть напротив — на длину руки. Записать всю жизнь: год за годом, дом, долги, кто станет искать, кто вспомнит. Это не память — это проверка. Каждая строка в том листе — хвост, за который можно дотянуться. Пока все не оборваны, отпускать человека нельзя. Потом лист сжигается. — Пауза перед словом была та самая, взвешивающая. — При нём. Не тайком: человек должен своими глазами увидеть, что его больше нигде нет. Никто не ищет. Никто не хоронит. С этого часа он по всем книгам мёртв. Живёт, где его не знают, и живёт сам: провожать его некому. Кто вывел — тому рядом стоять нельзя.

Оба конца у неё теперь сходились: то же самое ей сказали за выскобленным столом в дне пути отсюда.

— А кого не могли? — спросила Айра, потому что кто-то должен был.

— Кого не мог — тех забирала охота. — Он не отвёл глаз. — Запись выходила та же, слово в слово. Только за моей записью человек живёт. За той — уже нет. И тех больше, чем моих. Охота ищет быстрее, чем один человек прячет: я опаздывал чаще, чем успевал.

— А потом опоздали по-крупному.

— Потом я опоздал так, что канала не стало. За человеком, которого я вёл, пришли раньше меня. — Здесь он остановился, и пауза вышла не отмеренная — просто оборванная. — После того выводить стало некого. Я остался с должностью и почерком.

— И взяли ректорство.

— Должность, при которой человек читает любые бумаги о любых смертях, и никого это не удивляет. Лучшее прикрытие из существующих.

— А кресло?

— Кресло оказалось приложено.

Чем кончилось то опоздание, Айра знала, пожалуй, лучше него: опоздание было живо и топило печи в гостевом крыле — там, куда он этой ночью не повёл. Наружу она этого не понесла. Не знать людей — теперь у них было общее.

— Ячейка не знает верхнего звена, — закончил он. — Это не осторожность, это милосердие: знающего можно спросить. Поэтому те, кого я выводил, не знают моего имени. Мы с вами сейчас похожи на двух менял, которые торгуют одной монетой и очень стараются не назвать её вслух.

— Плохо стараемся. — Айра дожевала слоёное. Слоёное шло в список без вопросов. — Я вашу монету держала в руках. Живую. Она про вас не знает ничего — ни имени, ни лица. Мозоль знает. Паузу. И что листы горели при ней. Я сложила остальное сама, по дороге домой, пока встречные обозы через одного кричали нам «свадьба — там!». Складывать мне никто не запрещал.

— Не запрещал. — Что-то у него в лице сдвинулось — не улыбка, тень её тени. — Запретить вам это здесь не удалось никому. Я пробовал.

Марга прошла мимо, забрала бумажки с пометками, оставила блюдо с витым — а следом, со стуком, выложила на дальний край стола свёрток в холстине.

— Раз хозяин тут, пусть хозяин и глядит. — Холстина развернулась: серебро, парадное, с гербовой вязью по черенкам. — Приборы дома Кер, велено к пиру подать. Считано не мной: одной ложки нет — говорят, ещё с зимнего приёма. Я чужого серебра не держу и держать не буду.

— Знаю. — Ректор даже головы не поднял. — Та же вторая графа сверху. Убыль обрядовая.

Айра посмотрела на строй гербовых черенков. Один пустовал — как выбитый зуб.

Приборы у госпожи Кер она зимой обещала себе проверить — вот и не пришлось: недостача явилась сама, при свидетелях, и легла в графу.

Витое тем временем пахло мёдом и остывало зря.

— Тогда последнее. — Айра развернулась к нему вместе с лавкой. — Про сроки. Вопрос у меня лежал с самых смотрин: куда она торопится. Род, который живёт обычаем дольше вашей академии, режет собственный обряд по живому — знаток обряда Кессельроде вслух сказал, что впервые такое видит. Срок, к которому так бегут, я искала не там: думала, что-то у неё за спиной горит. А оно не горит. Оно едет.

Она положила это на стол — как монету, без стука.

— Совет. Дому Кер нужен ваш голос — второй голос в Совете. Невеста, по её собственному счёту, к голосу прилагается. Но пока имена не прозвучали, вы на съезде — ничей: голос как голос. После печати вы — родня: дочь в доме Дейн, дети — Дейны, и всякий вопрос о вас — дело семейное. Она переносит свадьбу не ради гостей и мостов до большой воды. Она переносит её раньше Совета: съезд она хочет встретить, уже держа вас в руках. Печать должна встать до того, как приедут те, кто умеет ставить вопросы.

Ректор выслушал до конца, не перебив. Потом кивнул — один раз, коротко.

— «Пока».

— Что?

— Вы тогда, на смотринах, стояли с платками, и по лицу у вас не сходился счёт. Я ещё подумал: у неё нет ответа. Пока. — Он подвинул к ней блюдо с витым. — Кончилось ваше «пока». Поздравляю.

Он мои лица, выходит, тоже читает. Давно и без словаря. Учтём. Возмутимся позже, сейчас некогда.