Интересно, кто в плохих...

Двор она пересекала по краю, вдоль стены, где не мешали носильщикам, — и у доски пришлось сбавить шаг: там стояли двое и спорили.

Доска со вчерашнего переменилась. Под «Состоится в срок» пометок было столько, что графа расползлась вбок и пошла третьим ярусом. Ниже, свежим мелом, Тевр приписал четвёртую строку — «Состоится наполовину».

— Бывает не так, — объяснял доске Юст. «Положение об академии» было при нём, заложенное сразу в трёх местах, и слова из него по-прежнему выходили задом наперёд: одичавшее плетение с Юста так и не слезло. Старшие обещали — само отвалится. Само не торопилось. — Дома оба дают слово родовое. Свидетелях при, разом. Один дал тут.

— Говорит, родовое слово дают оба дома разом, а тут дал один, — перевела Ним. Она несла охапку выстиранных мешков и тратилась на Юста ровно настолько, чтобы не уронить. — Так и есть. Дейны дали. А та сказала — потом. На церемонии, мол, скажу.

— Рассматривает не случая такого Положение! — произнёс Юст с ужасом и восторгом одновременно.

— Ага, — сказала Ним. — Значит, свадьбы пока нет.

Юст ушёл в себя надолго — так уходят в толстую книгу, зная, что нужное там есть.

— Есть обещание, — доложил он наконец. — Нет союза. Имён до.

— До имён, — перевела Ним. — Пока эти двое друг друга по имени при всех не назовут — свадьбы нет, одно обещание. Я и говорю: нету. — Она переложила мешки на другую руку и кивнула на двор, где ставили козлы. — А помост, между прочим, уже строят. И свидетеля какого-то везут, к церемонии. Люди работают под то, чего нет.

— Срок под работают люди, — строго поправил Юст. — Объявлен срок. Сроки любит Положение.

— Положение, может, и любит. — Ним посмотрела на доску, на мел, на растёкшуюся графу. — А я бы на «в срок» не ставила.

Если уж Ним не ставит на «в срок» — все, кто поставил, уже проигрались. Просто ещё не знают.

Айра прошла мимо и ничего не сказала — но унесла с собой ровно то, за чем и притормозила: половина слова так и лежала половиной, и это видел даже двор. Значит, время у неё было. Мало и чужое, но было.

Задняя дверь кухни стояла приоткрытой, из неё несло печным жаром и сдобой. Айра не дошла до порога — остановилась у поленницы, потому что на приступке у двери происходило хозяйство.

Марга вышла с миской, поставила её на приступку — не глядя. Так ставят не человеку — месту. И ушла обратно в жар. Полминуты приступка стояла пустая. Потом у миски обнаружился Арден.

Он не подошёл — он именно обнаружился, как обнаруживается стул, который всегда тут стоял. Сел на край приступки и стал есть — тихо, внимательно, с той давней вежливостью к еде, которую Айра видела у него всегда.

Дверь стукнула снова. Марга вынесла вторую миску, прошла мимо Ардена — вплотную, задев его подолом, — и остановилась над приступкой, хмурясь.

— Ставила я тебе нынче или не ставила... — спросила она у пустого места рядом с Арденом, потому что спрашивать больше было не у кого. — Не помню. Стало быть, не ставила. На.

Миска встала рядом с первой. Марга вытерла руки о передник и высказала пустому месту всё, что накипело: мышь у них тут завелась с расписанием, ест, как приказчик, дважды в день, посуду возвращает мытой — где это видано, чтобы мышь мыла посуду.

— Хоть бы раз попалась, срамница, — сообщила она напоследок приступке. — Я бы ей хвост укоротила. Или прибавку выписала. По работе глядя.

И ушла в свой жар. Про первую миску она забыла. Про того, кто ел из первой миски, она не знала никогда.

Арден слушал всё это, не переставая есть, — с лицом человека, при котором считают чужие деньги. Доел первую, отставил её аккуратно и придвинул вторую.

— Всё крадёшь? — спросила Айра, подходя.

— Сегодня подают.

— Смотри. Тебе тут прибавку сулили. И хвост.

— Слышал. Думаю. Кстати, тут действительно есть одна мышь. Мы с ней иногда пересекаемся.

Он подвинулся, освобождая ей край приступки, — не приглашая, просто освобождая. Она не села. От двери тянуло жаром и подгоревшим низом, от поленницы — смолой и сырой корой, стук топоров со двора доходил глухо, как чужая работа.

Двойное довольствие. У Тай бы вопросов не было: значит, заслужил.

Она смотрела, как он ест, и слушала, как в ней доспевает решение — вчерашнее, с крыши. Она собралась тянуть срок. А тянут срок, зная, чем играешь. Чем играет она, знал он.

— Ты говорил — не сейчас. — Она сказала это в миску, не ему: так выходило проще. — Зимой говорил. Весной говорил. У тебя это слово дежурное.

Арден дожевал. Вытер миску коркой — по-хозяйски, дочиста.

— Говорил.

— Сейчас — сейчас.

Он не спросил, о чём она. Не взвесил, как взвешивал всегда, — видно, это у него было решено давно и лежало готовое, как лежит собранный в дорогу мешок.

— Идём. — Он поднялся и составил миски одна в одну, донцем в донце, чтобы Марге было что не помнить. — На кухню зайдёшь потом. К самой выпечке кладут щедрее — это наука.

Место она узнала раньше, чем поняла, что узнала.

Дальний склад за хоздвором — тот самый, у которого, по его же зимним словам, не было ни имени, ни места на планах. Ящик. Узкое окно, в которое день входил боком, серым клином. И один стул — всё тот же, посреди пустого пола, лицом к двери.

Зимой её привели сюда три его слова и зола, положенная чертами до самого порога. Тогда она простояла весь разговор, держась за спинку, и ушла с чужим именем в списке. С тех пор — не заходила. А он, выходило, жил при этом стуле и дальше: у ящика лежал тюфяк, свёрнутый по-дорожному, и стояла свеча, оплывшая до половины.

— Садись. — Арден кивнул на стул.

— Постою.

— Знаю. — Он не стал спорить, как не стал и зимой. — Стул пусть стоит.

Сам он сел на ящик — спиной к стене, лицом к ней, руки на коленях. Свет из окна резал между ними полосу, и пыль ходила в этой полосе медленно, никуда не спеша.

— Спрашивай. Как удобнее — по порядку или с больного?

— С переулка.

— Это и есть больное.

Он помолчал — не взвешивая. Собираясь.

— Тело за красильней было Ренна. Настоящего. — Тона он не переменил ни на слове. — Он умер в Лиар-у-Реки, в конце лета. Сердце. Оно у него с детства было слабое — он бегал медленнее всех и первый это про себя знал. Бумага с сургучом не врёт. Врёт всё остальное.

— Он же и отсюда ушёл сам. Из академии. В списках он выбывший, «по состоянию здоровья» — я эту строку своими глазами читала.

— Сердце. — Пауза у Ардена вышла короткая, как кивок. — Ты тут с осени. Сама скажи: сколько здесь протянет человек, которому нельзя волноваться? Тут книги сбиваются в стаю и гоняют взрослых мужчин по двору. Тесто выходит из квашни и берёт кухню приступом. В очереди на испытаниях заводится нежить, и её разгоняют куратором. Про лестницы, плац и осень по колено молчу. — Он коротко качнул головой. — Ренн попросился домой раньше, чем его бы вынесли. В списках вывели «по здоровью» — хоть в этом не соврали.

Возразить нечего. Я тут год — и то пару раз чуть в гроб не легла.

— Тогда я не понимаю. Он умер в Лиар-у-Реки, дома, — с бумагой и сургучом. А нашла я его здесь, за красильней. Как?

— Я привёз.

Ответ она услышала сразу, а поняла на вдох позже: Лиар — это пограничье, оттуда досюда дни пути.

— Ты вёз мёртвого.

— На телеге. Под рогожей, между бочками. Четыре ночи. — Арден смотрел не на неё — в свет. — Днём я стоял по постоялым дворам и говорил, что везу груз. Даже не врал. Меня не запоминали. Его не видели. Так и доехали — два человека, которых нет.

Трёп, который она держала наготове, как держат мелочь для сдачи, лежал без дела. Пальцы сами нашли спинку стула.

— Четыре ночи через заставы. Живые так не рискуют. Зачем?

— Затем, что за ним шли.

— За Ренном? Выбывший, с больным сердцем, за полстраны. Кому он нужен?

— Не за ним. За именем. — Арден перевёл взгляд со света на неё. — Ренн уехал домой за два года до смерти. А имя его никуда не уезжало: осталось при академии, ходило по этим коридорам. Его носил я. Ты знаешь.