Он унёс лампу и притворил за собой дверь. Комната была осмотрена и объявлена пустой.

Айра успела с этим мнением согласиться — и тут на подоконнике обнаружился Кот.

Мгновение назад подоконник был пуст. Дверь не открывалась, окно не открывалось, воздух, судя по всему, тоже. Кот сидел у вазочки, чёрный на сумеречном окне, и на Айру даже не взглянул: он умывался. Обстоятельно, с чувством, с лапой за ухом — так умываются не на дело, а на ночлег. Кончив, он повернулся вокруг себя, улёгся, обернул лапы хвостом и зевнул во всю пасть. Беззвучно.

— Да-да, — одними губами сказала ему Айра. — Просто спи.

За дверью кабинета задвигали стульями: сели. Голоса шли глухо, но щель была честная, слова доходили целыми. Начали, как положено, с гостеприимства и погоды — этот кусок Айра отдала бы и даром.

Кот честно выдержал гостеприимство. На погоде ему стало скучно: он открыл глаза, поднял голову, дождался, чтобы Айра смотрела, — и положил лапу на ту самую вазу. И подвинул. На волос. К краю.

Айра показала ему кулак. Кот оглядел кулак, как оглядывают залежалый товар, и подвинул ещё.

А тем временем голос госпожи Кер, мерный, как счёт при укладке, перешёл к делу.

— Разметка стоит, лорд Дейн. Наша мерная трость лежит под печатью, а печать снимают словом родов. Пока слова нет — нет разметки, нет помоста, нет церемонии. День церемонии назначен, и род менять его не станет.

— Срок слова назначает дом, дающий слово. — Пауза перед ответом пришлась точно туда, где Айра её и ждала: ректорская, знакомая до зевка. — Дом Дейн срока не назначал.

— День церемонии объявлен при гостях. Съезд назначен, приглашения ушли под гербом. — Голос не ускорился и не поднялся: госпожа Кер выкладывала не доводы — гири. — Каждый день простоя наш род оплачивает собственным достоинством. Род платить не привык.

— Обряд идёт по обычаю дома Кер, распорядителем дома Кер, с вещами дома Кер. — Ректорский голос был вежлив, как расписание. — Дом Дейн в заминках не участвовал.

Айра в простенке беззвучно оценила удар. Пауза за дверью на этот раз вышла чужая — долгая, выдержанная: по ту сторону пережидали, и она почти видела, как именно там сложены руки.

— Я полагаю, вы его назначите.

Лист лёг на стол — Айра услышала бумагу: тонкую, положенную плашмя, придвинутую через сукно.

— Прежде чем отвечать, взгляните. Вот чем я располагаю.

И госпожа Кер начала читать — как читают опись, без выражения, отчего каждая строка весила вдвое.

— Адептка Сол. Вечер приёмки даров — галерея гостевого крыла, после закрытия. Вечер комитетского счёта — приёмная, до глубокого часа. Возвращение от столовой тёмным часом, мимо гостевого крыла. Вечер повторной приёмки...

Список шёл и шёл, вечер за вечером — её весна, разложенная в столбец чужой рукой. Айра стояла в простенке и чувствовала, как в ней, вопреки всякому здравому смыслу, поднимается не страх. Возмущение.

Потому что это были — что? Это были её законные вечера. Приёмка — по комитетской бирке, на глазах у половины гостевого крыла. Счёт — здесь же, под лампой, под подпись. От столовой она шла, потому что ужинала: люди, бывает, ужинают. Она стояла и слушала перечень собственных злодеяний: приняла дары под запись. Посчитала свечи. Отнесла счёт. Поужинала. Прошла тёмным часом — а каким ещё ходят от ужина, светлым? Обвинение из всего этого складывалось одно.

Ним, записывай. Особо опасна. Работает и ест.

А настоящего в списке не было. Ночи, когда она лазила в пристройку, — не было. Ночи с кухней — тоже: ту ночь госпожа Кер записала себе в приход, по урожаю, и дом Кер этот приход съел. Буквально. Опара, которой она подкладывала жар — камень за камнем, под каждую квашню, — поднялась к сроку исправно, весело, всем на загляденье — и пошла у них за добрый знак к свадьбе. Лучшую работу её весны съели, похвалили урожай и не подавились.

Убрать приёмку, вставить кухню — и был бы список. А это стыдно людям показать.

Её обвиняли в том, чего она не делала, и не обвиняли в том, что она сделала блестяще. Оценил её этой весной один человек, и тот — вор, сам нигде не учтённый, застигнутый на месте её преступления. «Хорошо», — сказал он тогда, послушав, что она затеяла. Одно слово, зато от специалиста. Держало до сих пор.

Кот довёл вазочку до середины пути. Айра распахнула на него глаза со всей доступной свирепостью. Кот выдержал взгляд, лапу со стекла не убрав. Айра беззвучно пообещала ему суд и ошейник. Кот зевнул ей в лицо всей пастью — на этот раз безо всякого сна — и переставил лапу поудобнее.

В кармане нашлась корка от дневного хлеба. Айра положила её на угол шкафа, на виду. Кот стёк с подоконника без звука, съел корку у самых её ног, поглядел снизу вверх с искренней, честной благодарностью — и вернулся на подоконник, к вазочке. Взятку он принял. Дела не оставил. Где-то его такому выучили, и ей даже стало интересно где.

— Рядом — второй столбец, — вёл за дверью мерный голос. — Заминки обряда. Каждая — против её вечера, день к дню. Совпадений довольно для вопроса. Для сравнения: у адептки Ланн, что при вашей стороне, — ни одного.

Ну ещё бы. Святые люди не совпадают. Они сияют.

Нанимала-то её невеста. А жаловаться мать невесты пришла к жениху — прихватив для сравнения жениховского же человека. В высоких домах даже жалоба ходила в обход: мимо той, кто нанимал.

— Выводов мы не делаем, — домерил голос. — Дом Кер решает, что впишет в приложение. И когда.

За дверью стало тихо. Тихо было долго — дольше всех его пауз, которые она знала наизусть, а знала она, как выяснилось, много.

Она стояла, смотрела, как Кот миллиметр за миллиметром выжимает вазочку к краю, и складывала — не спеша, потому что складывалось само, звено к звену. Трость лежит под печатью — это её работа. Разметка стоит — из трости. Спешка дома — из разметки. Лист на столе — из спешки. И его молчание за дверью — последнее звено той же связки.

Этот вечер собрала я. Ход за ходом, по дню. А расплачиваться пришёл он.

— Дом Дейн даст слово, — произнёс ректор. И после паузы, которую она услышала кожей: — Завтра.

Перо у рёбер полыхнуло — коротко, как уголёк, на который дунули. Горячее перо она читать умела: горячее — это когда беда у неё. Беда у неё сейчас лежала листом на его столе, разложенная в столбец. Он прочёл её целиком. И сказал «завтра».

Стул пошёл по полу, тяжёлый, с голосом. Второй — следом.

И вазочка кончилась. Кот дожал: стекло ушло за край — Айра метнулась из простенка на носках и поймала его из воздуха у самого пола, ладонью снизу, как ловят яйцо из-под дурной курицы. В кабинете двигали стулья и прощались — под этот шум она выпрямилась, поставила вазочку на подоконник, глубже прежнего, от края подальше, и ушла назад в тень.

Кот проводил вазочку взглядом мастера, у которого отняли заготовку. Потом посмотрел на Айру — долго, всерьёз, с полным вниманием, — и, получив в ответ всё её внимание без остатка, потерял интерес к стеклу. Спрыгнул с подоконника в темноту — и до пола не долетел: внизу его уже не было.

Паршивец.

Из кабинета уходили коридорной дверью — шаги, шаги и лампа. Свет под косяком погас. Айра выждала ещё — долго, с запасом. Потом размяла затёкшие ступни, по очереди, держась за шкаф, и вышла тоже: тем же шагом, каким пришла, никем.

Его «завтра» было сказано при одном свидетеле — при том, которого в комнате не было. Комнату проверяли: пусто.

На слово родов она не пошла.

Что там скажут, она слышала вчера — раньше всех и без зрителей. Слушать одно и то же дважды она не нанималась: в академии такое называется лекцией, и там за это хотя бы ставят зачёт.

С утра у гостевого крыла шла выдача: лари с вехами, шнуром и крепежом к разметке вынесли из кладовой во двор — всё под её ярлыками с самой укладки. Люди в тёмно-зелёном пришли раньше времени и встали наготове, как у раздачи. Айра читала ярлыки, отпускала под запись, приёмщик расписывался за каждый ларь бережно, как за приданое. Руки были заняты, и это было кстати.