Поодаль, у южной стены, скрипели перья: испытание по истории Совета шло своим чередом при Отте, и второй курс писал его, поглядывая через плечо на живую историю, которая делалась в тридцати шагах. День у академии вышел двойной, и академия поделилась честно: перья — Отту, дары — Виерне.

Айра стояла при невесте, на шаг позади, с укладкой платков в руках, и смотрела на всё — как велено и как хотелось.

Открывал обряд управляющий — сухой человек дома Кер с мерной тростью, которой он, судя по хвату, ни разу в жизни ничего не мерил. Он поднял её, и под навесом стало тихо.

— Дом Кер приступает к соединению домов, — объявил он звучно, голосом, поставленным на дворы куда больше этого. — Ныне — подношения. Слово родов — на третий день. Церемония — к закрытию весенних испытаний.

Трость опустилась и стукнула о камень.

— По обычаю дома, — прибавил управляющий, — и в срок, назначенный домом.

И отступил.

Второе он прибавил зачем-то. По обычаю — и в срок: будто это две разные вещи и вторую придётся защищать. Сроки писал не он. А спрашивать будут с него.

Первый дар нёс к столу человек с корчагой на вытянутых руках.

— Мёд с южных угодий дома, — возгласил он. — Три меры.

Корчага встала на стол. Ректор коснулся её ладонью — не проверяя, отмечая — и произнёс:

— Дом Дейн видит и помнит.

— Мёд вносят прежде серебра, — одобрительно заметил Кессельроде из первого ряда зрителей. В пространство, никому и всем, не понижая голоса. — Всегда вносили. Хоть это помнят.

Люди дома Кер его не слышали — так старательно, что слышали всё.

Второй человек уже нёс свёрток, тяжёлый, перевязанный шнуром.

— Отрез багряного сукна родового тканья. Два локтя и ещё два.

Он опустил свёрток — и Адалис не повысила голоса:

— Сгибом к принимающему.

Человек замер над столом. Посмотрел на свёрток. Свёрток лежал сгибом к дому Кер.

— Дар подают сгибом к принимающему дому, — выговорила Адалис, чуть склонив голову назад, к Айре, и тем тоном, каким диктуют письмо. — Иначе выходит, что дом дарит и не отдаёт.

Диктовала она не человеку с отрезом. Человек с отрезом и так уже переворачивал — уши у него были цвета дарёного сукна.

— Дом Дейн видит и помнит, — произнёс ректор.

— Родового тканья, — снова Кессельроде, буднично. — Родовое ткут в доме. Это — покупное. Хорошее. Но покупное.

Вот теперь его услышали: у ближнего человека Кер дрогнула шея — повернуть голову он себе не позволил. Альена не удостоила и взглядом. Ректор принял следующий дар.

На четвёртом Альена Кер посмотрела на солнце, как смотрят на часы.

— Я полагаю, — произнесла она, — оставшееся можно внести списком. Перечень приложен, печать дома на перечне стоит. Это сбережёт всем время.

Пауза случилась общая. Кессельроде поднял бровь так, что это было слышно.

— Я полагаю, — ответила Адалис Кер, — обычай считает иначе.

Она сказала это материнским голосом. Не похожим — тем же самым: та же мера, тот же вес, та же пауза перед «полагаю». Зрители не поняли, что произошло. Зрители только почувствовали, что где-то что-то встало на ребро.

Альена Кер выдержала свою паузу — на волос дольше обычного.

— Продолжайте, — уронила она.

Продолжили. «Дом Дейн видит и помнит». Ларец за ларцом. «Видит и помнит». Формулы ректор знал не с листа — так читают наизусть то, что читали тебе в детстве. Толпа между тем начала понимать, почему к именам в этом обряде доходят только решившиеся: на девятом даре решимость нужна была уже зрителям.

На девятом же споткнулся человек с ларцом серебра.

— Серебро столовое, — объявил он. — Три ве... — Он глянул в ларец и поправился на ходу: — Два веса.

— Дар, названный неверно, считается неназванным, — отозвалась Адалис. — Я полагаю, дом не хочет дарить неназванное. С начала.

— Госпожа...

— С начала.

Человек вышел из-за стола, развернулся, вошёл и назвал заново — «серебро столовое, два веса», — глядя в ларец, как в пропасть. Второе «я полагаю» за четверть часа мать приняла, не шевельнув лицом, — но папки в её руках выпрямились, а это у неё, как уже знала Айра, было вместо скрежета зубов.

Невеста топит свою же свадьбу маминым протоколом. Ни одного лишнего слова, ни одной придирки мимо обычая. Мне у неё учиться и учиться — я бы уже что-нибудь подожгла.

Тут-то Айра его и увидела.

Вдоль навеса, со стороны кухни, неспешно шла знакомая туша — чёрная целиком, до последнего уса, с драным ухом. Шла она по прямой, к столу, и шла тем шагом, каким хозяин обходит собственный склад.

Кыш.

Кот на неё даже не оглянулся. Обогнул козлы, примерился — и ушёл под стол.

— Между подношениями и словом родов положено семь дней, — сообщил Кессельроде с видом знатока на бегах. — Дом Кер назначил третий день. Любо...

Стол дрогнул.

Не сильно — на палец: корчага с мёдом качнулась, поехала было к краю, и человек дома Кер поймал её локтем, не глядя, с выучкой, которой позавидовал бы любой подавальщик. Поставил обратно. Обряд не заметил.

— …пытно, — договорил Кессельроде.

— Козлы, — вполголоса объяснил кто-то у стола. — Земля мягкая, к вечеру просядет.

Кыш! Не сейчас!

Айра стояла со своими платками и складывала услышанное на ту полку, где у неё лежало важное: дом Кер срезал обряд везде, где можно было срезать. Дом, который жил обычаем дольше, чем академия — стенами, шёл к этой свадьбе не как к обряду. Как к сроку.

Куда он торопился — вот вопрос, на который у неё не было ответа. Пока.

А под столом кому-то зачесалась спина.

Стол пошёл вверх — с одного конца, медленно, как поднимается крышка сундука, — и весь дар дома Кер поехал по нему разом. Ларцы двинулись к нижнему краю. В ближнем звякнуло серебро. Отрез сложенного сукна свесился и потянул за собой шнур, а шнур — второй ларец.

Двое людей дома Кер бросились ловить с двух сторон, третий лёг грудью на дальний конец, и стол, подумав, встал обратно.

КЫШ!!!

Управляющий обрядом присел у козел. Заглянул под стол. Под столом было пусто — ровно настолько, насколько бывает пусто там, где лежит невидимый кот весом с мешок муки. Управляющий выпрямился, оглядел козлы, землю под ними и навес над головой — и наконец пустил в дело свою мерную трость: подпёр ею ножку, крепко, с двух попыток.

Трость впервые за день пригодилась, и по управляющему читалось, что он этого не простит — ни козлам, ни земле, ни себе.

Дисциплина явилась на середине обряда.

Кошка прошла двором неспешно, по-хозяйски, обогнула стол с дарами, выбрала среди разложенного самый широкий отрез — тот самый, покупной, — потопталась и легла. Целиком. Свернувшись, с заломленным хвостом поверх лапы, мордой к обоим домам.

Церемония продолжалась. Человек дома Кер, которому предстояло нести этот отрез к столу, остановился над ним и застыл в позе, которую Айра уже видела этой весной у приёмной, — дом Кер против спящей Дисциплины. Рука вышла на треть пути и вернулась. Согнать кошку ректора с дара дома Кер посреди обряда двух домов — на это не было ни формулы, ни ведомости, ни человека.

— Я полагаю... — начала Альена Кер.

— Это добрый знак, — не дала ей договорить Адалис.

Вышло громко, со всей прохладой её прямых строк.

— Живая тварь избрала дар, — продолжала она. — Дом Кер может гордиться: у старых обрядов это считалось лучшей приметой. Дар с приметой не выносят к столу до заката.

Стояла ли такая примета хоть в одном старом обряде, не знал, надо думать, даже Кессельроде — но он повёл бровью с таким уважением, что примета родилась на месте. Отрез остался лежать. Дисциплина на нём спала. Зрители ликовали молча, всем телом.

Запоминай, Айра. Вот так работают люди, которых с детства учили протоколу: она только что украла у собственной свадьбы отрез и полдня сроку — кошкой — и всё по обычаю. Нет, определённо, в этом доме мне нравится ровно один человек.

Из-под стола показалась чёрная морда.