Самый большой том дня вошёл в разгар этого действа — тяжело, с одышкой переплёта, прошёл над свалкой, не глядя, сделал круг над кафедрой и сел на неё, рядом со стопкой листов, потеснив лектора несуществующим плечом. Чёрная кожа, оклад по углам, ни одной буквы на горбу — стёрлись раньше, чем родился этот зал.

Лектор Эйн замолчал. Впервые за утро.

Он посмотрел на тома у себя на кафедре — близко, внимательно, как смотрят на чужую подпись под своим документом. Том приоткрылся на палец и зашелестел страницами, не открываясь весь: так, показать, что внутри есть.

— …продолжим, — сказал лектор Эйн.

И продолжил. Про башню.

И вокруг кафедры — единственного места во всём зале — стало тихо. Ближние тома оседали один за другим, складывали переплёты и слушали. Выше по рядам свалка шла своим чередом, а здесь, у подножия, в кругу тёплого голоса, стоял штиль.

Вот тогда Айра и поняла, на что пришла стая. Не на завтрак и не на разбой: на голос. Весь год в этих стенах читали вслух — казённо, скучно, по обязанности. Сегодня, на рассвете, в этом зале впервые за год читали с любовью — о башне и мастерах. По такому голосу они, похоже, шли, как идут на печной дым с мороза.

Первым не выдержал кто-то из серых, из средних рядов: над ним работали сразу две, в два переплёта, посменно, как молотобойцы. Голос у него был тонкий от ужаса — и громкий от него же.

— «Причины Второго передела, — начал он читать со своего листа, громко, как читают приговор себе, — следует искать в решениях тринадцатого созыва...»

Обе книги бросили бить. Осели на скамью по обе стороны от него, как садятся к рассказчику поближе, и захлопали — тихо, углами переплётов, — и слушали.

— Работает! — сдавленно доложили из-под соседнего стола. — Читайте! Они на чтение!..

И зал начал читать.

Вразнобой, наперебой, каждый со своего листа: про переделы, про созывы, про башню, про мастеров. Гул поднялся такой, какого Большая аудитория не слышала со дня постройки: полсотни голосов разом читали историю Совета, и каждый спасал свою шкуру и свою работу. Побои стихали ряд за рядом, сверху вниз, как стихает град. Стая расползлась по гулу и обмякла. Книги рассаживались у читающих — по спинкам скамей, по пюпитрам, по перилам верхнего круга, — тяжелели, прикрывали переплёты: сытые гости за длинным столом.

Из-под дальней скамьи ещё долго читали хором, на два испуганных голоса, — пленники выходить не спешили, а маленькая злая слушала их сверху, с занятой позиции, и не отпускала. Потери зал пересчитывал вполголоса, на ощупь: рукава, уши, затылки, одна исписанная потолочная балка. Больше всех потерял бегун — он так и сидел у кафедры и делал вид, что ему отсюда лучше слышно.

Лектор Эйн стоял на кафедре посреди всего этого и сиял.

Не как сияют от облегчения — как сияют от сбывшегося. Сколько лет он читал этим стенам про Совет — и все эти годы стены засыпали на втором часу. Теперь вся аудитория, до последнего человека, читала историю вслух, взахлёб, наперебой — и он один в этом зале не видел никакой беды. Он спустился с кафедры и пошёл между рядами, заложив руки за спину, слушая, кивая, — и против фамилий в его листе стали появляться пометки.

— Смелая трактовка, — говорил он одному, не прерывая. — Живо, живо... А у вас даты. Даты, юноша. Тринадцатый созыв никак не мог — впрочем, ваша книга вас поправит, она при этом присутствовала...

Испытание шло — никто его не отменял, потому что было некому: единственный, кто мог, ставил оценки.

Худо приходилось тем, у кого лист был короток. Наука «читайте» имела вторую половину, и её в этом зале помнили все: кто начал — того не отпустят. Рослый счастливчик с Клинка дочитал свои три строчки, набрал воздуху и пошёл по второму кругу. На четвёртом круге книга над ним начала недовольно подниматься — как поднимается слушатель, которому второй час рассказывают один и тот же случай. Спас его сосед-серый: молча пододвинулся вместе со скамьёй и стал читать своё громче — за двоих. Книга подумала — и села между ними. Серых в этом зале сегодня было не достать: у них одних запаса хватало до ночи.

У Тай запаса не было. У Тай было выражение.

Свой лист — недлинный, зато размашистый — она читала, как читают со сцены: с жестами, с паузами, с трагическим нажимом на слове «созыв». Возле неё осело три книги, и прибывали ещё: с таким успехом в этом зале не выступал никто и никогда. Между вторым и третьим прочтением она успела вытащить из-за пазухи пирожок и положить его перед ближней книгой — на всякий случай, по-хозяйски: гости всё-таки.

Пирожок остался лежать. Книги не ели. Книги слушали.

— Не голодная, — уважительно определила Тай. — Духовное.

Над Айрой встала одна — средняя, в потёртой рыжей коже, деловитая. Повисела, поворачиваясь, — и Айра дочитала вслух то, что было написано, — скучно, как пересчитывают сдачу, — и лист кончился. Книга не ушла. Висела и ждала продолжения, чуть подрагивая переплётом, — слушатель, у которого рассказчик замолчал на середине.

Так. Читать нечего. Значит, будем врать.

И Айра стала читать с пустого места.

Глаза она держала на листе, голос — на той же скучной ноте, а история Совета пошла у неё дальше своим ходом: с созывами, которых не было, с решениями, которых никто не принимал, с мастером, который построил башню, а расписку о постройке зашил в подкладку. Врать она умела лучше, чем писать, — не в пример лучше. Врать надо скучно, скучному верят. Книга висела над ней и верила каждому слову.

Лектор Эйн, проходя, задержался. Послушал — с пометкой наготове, с наклонённой головой. Айра не сбилась: сбиваются те, кому есть что терять.

— Не помню такого созыва, — признал он наконец, вполголоса, с интересом.

— Он был тайный.

— А. — Эйн кивнул и что-то отметил у себя. — Это многое объясняет.

И пошёл дальше. По тому, как он это отметил, было решительно не понять, зачлась ей история Совета — или история вранья, предмет, которого в расписании не значилось, но который в этих стенах, если по совести, стоило бы завести.

К полудню в зале сидели две партии разом: пришедшие к своему часу постояли в дверях, посмотрели на рассевшуюся стаю — и их втянуло, как втягивает любую очередь. К закату испытание, расписанное партиями по часу, шло одним общим табором: весь первый курс, все три цвета и стая слушателей, разобравшая себе чтецов по вкусу. Никто не ушёл. Уйти было нельзя — не отпустят: двор это знал со своей весны, зал усвоил со своей.

Айра к этому часу писала уже почти легко — рука расписалась за день, буквы пошли ровнее: единственный её честный выигрыш за сегодня. В какую-то из пауз она подняла глаза от листа и посмотрела в распахнутые двери, в коридор.

Шкафы стояли настежь.

Все. Дверцы распахнуты, полки голые, пыль по краям — только по краям: середина полок была чистая, свежая, тёмная. Вчера там стояли корешки — тесно, спинка к спинке, она видела их своими глазами и прошла мимо, потому что мимо мебели ходят не глядя.

Стая не спускалась с неба. Стая два дня стояла в этих коридорах и ждала голоса.

Айра посмотрела на рыжую книгу над своим столом. Книга выжидательно хлопнула.

— Дальше было так, — сказала ей Айра и перевернула пустой лист.

Стая начала сниматься на закате — сама, как садилась.

Сначала ушла мелочь: снялась с задних рядов, покружила под потолком и потянулась в двери, низом, тем же путём. За ней, тяжело, по одной, пошли большие — через зал, в высокие окна, которые кто-то догадался распахнуть. Сытые, они летели вперевалку и невысоко, и во дворе — Айре было видно со своего места — народ уже стоял толпой и смотрел, задрав головы, как смотрят проводы.

У столба возле доски стояла фигура, узнаваемая по одной осанке. Куратор Отт дождался, пока первая книга выйдет во двор, поднял руку и снял со столба своё плетение — одним касанием, буднично, как снимают с двери табличку, когда чинить больше нечего. Тусклая прошивка сошла и погасла. Небо над двором открылось.