— Прошение? — Просьб в том письме не было вовсе.

— Подали — значит, прошение. — По лицу Виерны нельзя было понять, устав это или шутка. У неё это часто совпадало. — Резолюцию увидит подательница. Вам досталось нести.

Письмо это Тай сочинила из койки, когда деканат ждал её со сдачей, — я сама его и относила. «Я не сдам через неделю. Это нормально. Тай» — вот и весь текст. Интересно, что деканат отвечает на такое. «Ну и не сдавайте»? «Вы там совсем, что ли»? «Ну тогда пусть вместо вас сдаёт эта, как её, Ренн Сол»?

— Она повесит её над кроватью. Что бы там ни было.

— Деканат не возражает. — Виерна не двинулась с места, и стало ясно, что лист был поводом, а разговор — делом. — Меня известили ночью. Я из тех, кого извещают. — Она смотрела на Айру спокойно, чуть дольше положенного. — Мой ассистент проработал у меня два года. Аккуратнее человека я не встречала за тридцать лет службы. Я ручалась за него дважды. Письменно.

Айра молчала.

— Я ошиблась в человеке. — Виерна произнесла это без нажима: итог перепроверен и принят. — В методе я не ошиблась: рекомендую его вам. Проверяйте аккуратных. Неаккуратных проверяет сама жизнь, а аккуратные достаются нам.

— Запомню, госпожа декан.

— Запомните. — Виерна сделала шаг в сторону, освобождая дорогу, и уже вполоборота закончила: — То, что вы сделали этой зимой, я оценивать не буду — не в моей компетенции. Скажу как частное лицо. — Пауза у неё вышла не деканская — короче. — Достойно.

И пошла через двор, и снег под ней скрипел, кажется, тише, чем под остальными: даже снег при ней держал себя в руках.

Надо будет Тай рассказать. Нет, нельзя: она потребует зачитывать резолюцию с выражением.

Тевра она встретила уже у своего крыла — он подпирал стену с нарочито случайным видом, из которого было ясно: стоит давно и по делу. Под мышкой у него был свёрток.

— О, — изобразил удивление Тевр. — Ты. А я тут шёл мимо.

— Мимо моей двери.

— Ну да. Она по дороге. — Он переступил и, не выдержав собственной легенды, сунул ей свёрток. — Держи. Случайно завалялось. Огниво, трут и яблоки, сушёные. В дорогу пойдёт, а у меня лежит без дела, место занимает.

Свёрток был увязан аккуратно, по-хозяйски: каждая вещь отдельно, яблоки переложены стружкой, чтобы не бились. Так не заваливается. Так собирают.

— Почём? — спросила Айра, потому что у них так было заведено.

— Дорого. — Тевр посмотрел на неё серьёзно. — Вернёшься — расскажешь, какие в столице цены на воск. Мне для дела.

— По рукам.

— И это. — Он уже отступал, потому что благодарностей Тевр боялся больше недостачи. — Там всё честное. Яблоки прошлогодние, но хорошие, я проверял. Одно съел. Для проверки. — Подумал и уточнил: — Два.

Барыга. Академический предприниматель. Ящик с совестью.

Дверь своей комнаты она открыла тихо — и не зря: Тай спала, воинственно, поверх одеяла, добирая ночь, которая началась у неё в четыре утра. Айра сгрузила яблоки с огнивом у мешка, подумала — и резолюцию будить не стала тоже: такие бумаги вручают проснувшимся.

К семи Айра шла через двор, и академия провожала её по-своему: никто не провожал.

Двор жил вечером — обычным, скрипучим, с фонарями и перекличкой из умывален. У колодца спорили, чья очередь долбить лёд. С кухни тянуло ужином и — тоньше, из-под ужина — завтрашним хлебом. Кто-то поздоровался на бегу и умчался раньше ответа. Всё было на месте. Всё было такое, каким бывает место, где ты живёшь, — а такого добра на её жизнь пришлось всего ничего: крыша над красильней и вот это вот всё, от колодца до фонарей.

Три дня туда. Слушание — при людях, которые всю зиму платили за девицу по приметам. Сколько-то там. Три дня обратно. Считать буду в дороге — сейчас собьюсь.

В приёмной было по-вечернему: лампы горели вполсилы. Дисциплина сидела у стены, возле свежей заплаты в кладке — щель, за которой всю зиму кто-то шуршал, была заделана, заглажена и забелена. Кошка смотрела на заплату не мигая, с терпением, у которого не было дна. Для неё это была не стена. Для неё это была дверь, которую посмели закрыть с той стороны.

— Служба не кончается, — посочувствовала Айра. — Она только меняет форму.

Дисциплина прижала уши — услышано, не одобрено — и глаз от заплаты не отвела. Пост есть пост.

Журнал на конторке лежал открытый, и Айра расписалась — с хвостиком, как весь год. Хвостик вышел длиннее обычного. Следующая роспись в этой графе будет нескоро — и, подумав об этом, она поставила точку твёрже нужного.

«Скучная зима. Проследите», — велела ей когда-то Адалис Кер. Ну что ж. Проследила.

Ректор стоял у стола, и стол был другой.

Не беспорядок — она видела этот стол в беспорядке, один раз, и запомнила. Сейчас было иное: стол стоял пустой. Ни стопок, ни папок — одна лампа и один лист, исписанный наполовину. Так выглядит стол человека, который всё, что можно было решить, решил, а остальное повезёт с собой.

— Адептка. Вы вовремя.

— Я всегда вовремя. Это вы обычно раньше.

— Сегодня мы совпали. — Он отложил перо. — Дела на столе кончились. Остались дела в шкафу.

И посмотрел — не на неё. На левый шкаф.

Шкаф стоял, где стоял всю зиму. Мимо него ходили посетители, с него смахивали пыль, и никому в этих стенах не приходило в голову, что в самой охраняемой комнате академии есть замок, от которого у хозяина нет ключа.

Айра достала ключ из манжеты — маленький, тёмный, головка гранёная. Он прожил в гнезде у лезвия всю зиму и наружу выходил только ночью.

— Замок вы поменяли, — отметила она, вставляя ключ. — Тогда, осенью. Я проверяла.

— Вы сказали, что старый — дрянь. Я не рискнул спорить с оценщиком.

— А ключ велели отлить по старому образцу. Я оценила.

— Рука не должна переучиваться, адептка.

Замок взял ключ мягко, на пол-оборота, без единого звука — хороший замок, из тех, что не жалуются. Дверца открылась.

Внутри лежала зима.

Нижняя полка — короб, тот самый, серый, из хранилища: дело Ренна, оригиналы. Выше — стопки, увязанные шнуром по её же науке, узел к узлу: всё, что она приносила с ночей и выкладывала на этот стол. Доклады. Выписки. Роспись-петля на трёх листах. Даты, сведённые Вереном в столбцы. Ей не нужно было перебирать, чтобы вспомнить, — она помнила на вес. Её ночи с осени, разложенные по полкам, как товар, который ждал своего дня.

— Берём вторую полку целиком, — распорядился ректор за плечом. — И верхнюю папку с третьей. Короб остаётся: его очередь ещё не пришла.

Он подставил дорожный ларец, окованный и обитый изнутри сукном. Айра снимала стопки и укладывала, и работали они молча, в четыре руки: всю зиму они передавали друг другу вещи через этот стол.

— Утром я просил рассказать, что было между докладами, — напомнил он между двумя стопками. — Не отказываюсь.

— Помню. Обоз у нас один, дорога длинная. Успеете.

— Учту при расписании.

— Половина того, что ляжет перед Советом, — проговорил он, принимая последнюю стопку, — добыта способами, о которых в зале никто не спросит. Спросят «откуда сведения». Я отвечу: сведения академии. Это будет чистая правда. Академия — это пока ещё я.

— Утром вы это уже говорили.

— Утром это было про должность. — Он закрыл ларец, и пряжки легли одна за другой. — Сейчас — про то, что «сведения академии» звучит лучше, чем «первокурсница, ночью, через окно». Запомните на слушании: вы нашли то, что нашли, потому что умеете смотреть. Как — не их дело.

— Коротко, правдиво и по возможности не всё.

— Регламент Юста живучее устава. — Сказано было без улыбки, но пауза перед словом вышла довольная. — Устав я подписывал, и его никто не помнит наизусть.

Айра заперла шкаф — пустой теперь наполовину — и ключ ушёл обратно в манжету. И вот тут, с ключом в гнезде, у неё наконец дошли руки до дела, которое она берегла дольше прочих.

— Кстати о подписях и печатях.

— Слушаю.

— У меня с бала лежит колкость. Про печати. — Она повернулась. — Штучная. Случай всё не подворачивался: то покушение, то ловля, то у всех настроение неподходящее. Сейчас есть. Другого до весны не будет.