Под одеялом, вдоль тела, лежали греющие камни — лекарские, с вложенным жаром, из тех, что держат тепло от заката до заката. Корзина у койки стояла полная: камни меняли всё утро, и менять было незачем — каждый выходил из-под одеяла таким же тёплым, каким лёг. Жар в неё не шёл.

Даже корицы не было слышно. Только лекарские травы и чужая, нежилая чистота.

— Живая. — Лекарь возник рядом, глянул не на Айру — на свои руки, которые продолжали растирать в плошке что-то остро пахнущее. Говорил он теперь без вчерашней усмешки, короткими рабочими словами. — Дышит. Сердце идёт. Что у неё выжгли и чем — не знаю. Ожогов нет, ран нет, а сил нет тоже. Так не бывает. — Он вытер руки и растопырил пальцы — белые, обескровленные до самых ногтей, — будто собирался вязать и передумал. — Я с рассвета навязал на неё греющих узоров на год вперёд. Не держатся. Соскальзывают, как со стекла. Стягивающие вязать не к чему: стягивают рану, а раны нет. — Он посмотрел на плошку с отвращением человека, которому впервые за практику нечем работать. — Осталось то, что старше узоров: греть, поить и ждать. Всё главное она пока делает сама: дышит. Пусть дышит.

За его спиной, у стены, стоял Серак. Стоять ему было нельзя — это читалось по тому, как он держался за спинку пустой койки, — но никто не тратил времени на то, чтобы уложить его обратно. Он молчал и смотрел на Тай. В руках у него ничего не было. Айра впервые видела руки Серака пустыми.

— Ночью. — Брек стоял в изголовье, плотный, коротко стриженный, с лицом, которое за утро постарело ещё раз. Докладывал он глухо, по одному факту, как кладут камни:

— В твоей комнате. Дверь была не заперта — отперла она сама, изнутри: ждала тебя. Стены в подпалинах, веером, от кровати к двери. Стол опрокинут. На полу — ужин. — Он помолчал. — Грохота никто не слышал. Крыло спит крепко в этот час. Утром уборка дошла до крыла. Дверь увидели — и её.

Ужин. Она стерегла мой ужин. От себя.

Мысль пришла и встала поперёк горла, и Айра затолкала её глубже, потому что сейчас на неё не было времени. Виноватой она побудет потом. Живой Тай это не поможет.

— Почему она жива? — спросила Айра. Голос вышел чужой, но рабочий.

— Вот и я спросил. — Брек кивнул на лекаря, но ответил сам. Медленно, словно проверяя каждое слово на вес. — В личном деле у неё записано: «термически одарённая». Она сама так велела вписать, осенью. Я ещё думал — шутка. — Он посмотрел на серое лицо на подушке. — То, чем её жгли, подавилось её жаром. Не дожгло. Официальный диагноз спас жизнь.

Термически одарённая. Мне положено, у меня расход больше. Три куска хлеба в первое утро, три пальца, покачивающиеся над столом.

У Айры на секунду перестало получаться дышать, и она справилась с этим так же, как справлялась со всем остальным, — молча.

Она знала, чем её жгли. Ответ на все вопросы этой зимы лежал сейчас на койке, серым лицом кверху, и дышал один раз на целую жизнь. За ней пришли ночью — за ней, за Айрой, — а нашли Тай. Дальше этой мысли она себя не пустила. Дальше начиналась яма, из которой не работают.

— Мне нужно побыть с ней. Одной.

Лекарь поднял голову от плошки. Посмотрел на неё длинно, по-лекарски — так смотрят, когда решают, что человеку можно, а чего он не переживёт.

— Четверть часа, — сказал он. — Потом приду греть.

Он вышел, уводя с собой Брека. Серак у стены не двинулся. Айра взглянула на него — он выдержал взгляд с упрямством человека, которому запретили спорить, но забыли запретить стоять.

— Серак.

Он разжал пальцы на спинке койки, постоял ещё секунду — доказать, что уходит сам, а не по приказу, — и пошёл к своей койке через палату, медленно, как идут по льду. У самой койки обернулся:

— Она вчера мне хлеб принесла. Спрятала под повязками, чтобы лекарь не отобрал. — Тихо, без нажима — и твёрже всего, что он сказал за эту зиму: — Почини её.

Он лёг и отвернулся к стене.

Айра не стала спрашивать, что он имел в виду. У них слово «почини» значило одно, и говорили его всегда Сераку. Выходит, пришла её очередь.

Она села на край койки, взяла холодную ладонь в обе свои и закрыла глаза.

Складываться она умела теперь быстро, в один вдох — по щиколотку, только чтобы видеть. Мир погас и проступил заново: стены — серой штриховкой, лампы — вложенными узелками света, Серак у дальней стены — тусклым сплошным свечением человека, у которого всё на месте, только сил мало.

А Тай…

У Тай всегда был самый красивый узор из всех, что Айра видела. Она никогда никому об этом не говорила — такое не говорят, — но смотреть на Тай даром было как смотреть в печь: толстые медные нити, простые крепкие узлы, и всё это гудит белым жаром, без изысков, без кружева — канат, свитый из лета. Такой узор нельзя не заметить. Такой узор виден через стену.

Теперь посреди этого узора была дыра.

Не прожжённая — выеденная. С рваным краем, с нитями, оборванными не поперёк, а вдоль, будто из каната вытянули сердцевину, а оплётку бросили. Края дыры не гудели. Они остывали — медленно, как остывает всё, что осталось без середины, — и с каждым остывшим волокном серое лицо на подушке делалось на волос серее.

Поверх, вокруг дыры, лежали лекарские узоры — Айра видела их все. Греющие, ряд за рядом, свежие, честно свитые: жар в них шёл ровным золотым — и уходил мимо, как уходит вода сквозь прореху в мешке. Один был стягивающий, из тонких скреп, — асио, малая починка, «заплатка» по-учёному: он висел над дырой, растопырив свои скрепы, и не мог найти ни одного края, за который взяться. Узоры были хорошие. Лекарь работал чисто. Просто вся его наука была про тело — а дыра была не в теле.

Лекарь был прав. Греть это бесполезно. Дыру не греют.

Дыру штопают.

Айра посмотрела на свои руки — на пустые ладони, в которых за всю жизнь не проявилось ни одной нити. Канал спящий, сказали ей осенью, на первом показе. Пустая кровь. Она с этим не спорила: видеть — видела всё, дать не могла ничего. Её темнота умела прятать — её саму, целиком, с головой. Один раз, от боли, рванула наружу веером. Вот и весь список.

Ну так научись. Штопать ты умеешь всю жизнь. Чужое — тем более: своего у тебя отродясь не водилось.

Она попросила.

Не приказала — с приказами её дар поступал одинаково: делал вид, что не расслышал. И не выторговывала — торговаться было нечем: всё ценное, что у неё имелось, лежало сейчас на этой койке и остывало. Попросила, как просят не за себя: молча, всей собой, держа в обеих руках холодную ладонь, которая ещё осенью выгребала для неё жар из воздуха просто потому, что Айра рядом мёрзла.

И дар пришёл сразу.

Не так, как приходил всегда — нехотя, вполуха, проверяя, стоит ли дело беспокойства. Он пришёл весь и разом, как приходят свои на первый зов, и из её ладоней — впервые за девятнадцать лет — пошла нить.

Тьма.

Тонкая, гладкая, глубокая, без блеска — нить из беззвёздной ночи. Убери, кричало в ней всё. Что её темнота делает с чужим, не знал никто — она первая. Всё знакомство с собственным цветом умещалось у неё в одну секунду: чаша, синий свет, тонкая чёрная кайма по кромке — мелькнула и стёрлась, то ли была, то ли нет. Тогда она выбрала «показалось». Сейчас «показалось» пришлось бы очень кстати. Поднести такое к рваному, едва живому узору — всё равно что штопать рану сажей.

Проверять было не на ком. Кроме Тай. Значит, на Тай.

Она не послушала крика собственной трусости. Руками, которые штопали всю её жизнь, она поднесла нить к прорехе.

Нить легла на край дыры и не съела ничего.

Она легла, как ложится штопка: стянула две оборванные медные пряди, обвила, закрепила — узел вышел кривой, первый в её жизни, зато держал. Тьма не жгла и не гасила. Она просто была там, где только что было пусто, и медь вокруг неё перестала остывать.

Дальше Айра не думала. Дальше работали все зимы, когда одежда была одна на все холода и штопать её приходилось по ночам, при чужом огарке. Руки знали это движение лучше любого другого: край к краю, не тянуть, дать нитке быть кривой. Она шила. Стежок за стежком, поперёк рваного, из себя — потому что больше было не из чего: нить шла из неё и была ею. Это чувствовалось не болью. Это чувствовалось как трата — простая, честная, безвозвратная, будто она выкладывала на прилавок монету за монетой из кошелька, в котором никогда не смотрела, сколько всего.