Очередь мигнула — и стала на четверых короче. Незнакомая девица исчезла, не извинившись. Конопатый молча вернулся на своё место за парнем в плаще и больше не зевал. Пустая форма опала на брусчатку аккуратной кучкой. Отт поднял её, отряхнул, сложил на локоть — имущество есть имущество — и пошёл прочь, бросив через плечо:

— Пересчитайтесь через одного. Заведутся снова — пошлёте за мной. Сами с ними не пытайтесь воевать, только новых позовёте.

Очередь пересчиталась с таким усердием, с каким не считала и на занятиях, — и в таком, пересчитанном и присмиревшем, виде начала втягиваться в зал.

Изнутри Большой зал перестал быть залом.

Ящики исчезли. Вместо них от дверей до возвышения встали двумя пологими дугами стойки — тёмного дерева, в рост человека, с прожилками архонтита, которые тускло отсвечивали синим, как жилы под кожей. Между дугами лежал проход — горло в сорок шагов, — и всякий, кто шёл по списку, шёл этим горлом: один, на виду, от первой стойки до последней.

Очередь запускали в зал десятками и ставили вдоль стены, змейкой. Ожидание здесь было продумано: каждый, кто ждал, видел каждого, кто шёл. Смотрите — говорила сама расстановка. Смотрите внимательно. С вами будет то же самое.

Айра встала в свою змейку и принялась за то единственное, что умела делать в очередях: смотреть.

Замок как замок. Большой, дорогой, казённый — но замок: у всякого замка есть язычок, пружина и ход, и у этого они тоже были. Стойки не светились и не гудели — они слушали. Она видела это по мелочи, по той мелочи, по которой отличают спящего от притворяющегося: синие жилы в дереве дышали. Чуть ярче — когда мимо шёл человек. Чуть ленивее — в паузах. Сорок шагов, восемь стоек по левую руку, восемь по правую, и каждая вслушивалась в идущего, как скупщик в монету: не звенит ли внутри что-нибудь лишнее.

За длинным столом сбоку, со стороны академии, сидел магистр Ольдер — связка ключей на поясе, счётные листы перед ним, перо в руке. Перо работало не переставая, мерным конторским ходом: явился, прошёл, показаний нет. Дальше, у стены, стоял ректор — в мантии, застёгнутый на всё, что только можно застегнуть, дневной, будничный, никакого отношения не имеющий к босому человеку с чернильным пятном. Он смотрел на проход, как смотрят на расписание, которое сами составили.

А у выхода из горла, лицом к идущим, стоял Дейрус.

Он не садился. Пять часов подряд — она потом сосчитала — он простоял у последней стойки, мягкий, свежий, доброжелательный, и встречал каждого выходящего одинаковым наклоном головы. Большой палец его правой руки оглаживал кольцо на указательном — медленно, по кругу, камнем к ладони, — и от этого простого жеста у Айры уже на первых минутах ожидания засвербело между лопаток. Так, ласково и не спеша, оглаживают не украшение. Так проверяют давно припрятанную колбочку с ядом.

Первый десяток прошёл скучно, и скука эта была лучшим, что случалось с первым курсом за неделю. Люди входили в горло бледные, шли деревянными ногами, выходили живые — и по залу от этого расходилось тепло почти вещественное. Стойки дремали. Ольдер писал.

На втором десятке машина показала, что не спит. У долговязого паренька из Клинка на середине горла две ближние стойки вдруг занялись: синие жилы вспыхнули, и по залу прошёл звук, какого Айра раньше не слышала, — низкий, недовольный, нутряной, будто большому зверю наступили на лапу. Паренёк встал столбом. Ольдер поднял палец. К парню подошли, попросили вывернуть карман — и извлекли свистульку. Обычную ярмарочную свистульку с турнира, у которой внутри, как выяснилось, жило крошечное потешное плетение «на удачу».

— Изъято до окончания проверки, — сказал Ольдер и записал. Потом посмотрел на очередь поверх листов: — У кого при себе купленное на ярмарке — предъявить сейчас. Предъявленное вернут. Найденное — нет.

К столу потянулись. За минуту на счётных листах выросла горка: три свистульки, гребешок, шнурок с бусиной и одна ложка, которую владелец, судя по лицу, предъявлять не собирался и сам не понимал, как она у него оказалась. И непонятно откуда взявшийся в этой куче сапог. Левый. Айра смотрела на горку с профессиональной печалью. Ярмарка уехала, а работать люди так и не научились: прятать надо было либо лучше, либо никак.

Ним прошла своё горло, как проходят коронацию. Медленно, прямо, с достоинством, неся перед собой полную, безукоризненную, выстраданную пустоту, — и стойки на неё даже не моргнули, о чём она, судя по развороту плеч на выходе, будет рассказывать внукам. Дейрус встретил её дежурным полукивком. Ним ответила своим — на палец ниже и вдвое величавее.

У дальней стены, по пояс в кладке, нёс службу призрак голого старика — инспектировал. Проходящих он оценивал вполголоса, никого не спрашивая: этому — «суетливо», тому — «в моё время шли твёрже». Ним он проводил одобрительным гулом: понимает, мол, человек торжественность. Его, разумеется, никто не звал. Он пришёл сам.

Тай прошла быстро и жарко. Ей было скучно идти медленно, и с середины горла она просто пошла, как ходит всегда, — и синие жилы вдоль её пути поплыли, стойки задышали чаще, теплее, сбивчивее, как задышал бы всякий, мимо кого прошла печка. Ольдер, не поднимая головы, сделал пометку и пробормотал себе под нос: «Демоническая линия. Тепловой фон. Норма» — у него, похоже, на всякую странность мира была заведена графа.

С Кессельроде вышло иначе.

Он вошёл в горло, как входил всюду, — один, глядя поверх голов, с лицом, на котором скука была вырезана ещё при рождении, — и стойки начали глохнуть. Не вспыхивать: гаснуть. Синие жилы бледнели на пять шагов вокруг него и снова занимались за его спиной, и он шёл сквозь проход в собственном колодце тишины — прорубь посреди костров, дыра в общем гуле. У очереди дружно закончился разговор. Кессельроде дошёл, отмерил Дейрусу поклон на положенную глубину и проследовал дальше с видом человека, отбывшего скучнейшую из повинностей.

— Старшая кровь. Слепое пятно, — сказал Ольдер в свои листы. — Норма. Отмечено.

Дейрус проводил Кессельроде взглядом — недолгим, вежливым, оценивающим — и вернулся к кольцу. Старшая кровь была ему не в новинку и не в интерес: видимо, то, что он искал, в справочниках не значилось.

Вот и посмотрели, как эта штука работает. На живое — воет. На жар — плывёт. На пустоту — глохнет. Очень познавательно и совершенно бесполезно.

Очередь двигалась. Айра стояла в ней скучная, пресная, образцовая — спина, руки, никуда не спешащее лицо — и делала самую тяжёлую работу этого дня: ждала, как все.

Ректор за пять часов не посмотрел на неё ни разу.

Она проверяла — косо, из-под ресниц, раз в сотню чужих шагов: он стоял у стены, читал лица, кивал Ольдеру, однажды что-то негромко сказал писарю — и ни разу не повёл глазами в её сторону. Это было правильно. По-военному грамотно: единственному человеку в зале, который знал, куда смотреть, смотреть было нельзя.

Обидно было до смешного, и она запретила себе и это.

Пятьдесят девятая — девушка из Архива — прошла горло на негнущихся ногах, а на выходе улыбнулась Дейрусу так отчаянно, что тот ответил с запасом. Шестидесятый — Тевр — шёл, старательно не глядя на стойки, отчего на стойки смотрел весь зал.

Между шестидесятым и ней самой поместился один долгий вдох.

— Сол Ренн, — отметил Ольдер, найдя её строку, и перо двинулось дальше.

Сорок шагов лежали перед ней пустые и очень длинные — как тогда, месяц назад, только теперь по обе стороны стояло не шесть десятков людей, а слушающее дерево, и в конце ждала не чаша, а мягкий человек с кольцом. У стены, где весь день стоял ректор, было пусто: он вышел из зала минутой раньше, на шестидесятом, не оглянувшись.

Она пошла.

Слышишь, напарник? — Знак лежал на груди лёгкий, смирный, комнатной температуры. — Сорок шагов. Оба прикидываемся мёртвыми. Ты умеешь, я видела.

Семь секунд были её потолком — семь секунд, выученных до дна и оплаченных вперёд, в которые она умела сложить себя так, чтобы её не видели в упор. Сорок — это не семь. И прятаться с головой, как в лазу, тут было нельзя: исчезни она посреди горла, у шести десятков на глазах, — можно сразу сдаваться. Спрятать надо было не себя — только то, что звенит. Сорок нельзя продержать на зубах и злости. Сорок можно только пройти — шагом, как проходят мимо стражи с чужим кошельком за пазухой: не быстрее и не медленнее, со скучной спиной, со скучным лицом, каждый шаг — секунда, и ни одна из них не твоя.