Помолчали. Где-то за колоннадой гасили праздничные лампы — по одной, с ленивыми хлопками.

— Кто спрашивал?

— Мягкий. Из Совета. — Кельв дёрнул подбородком в сторону гостевого крыла. — Ходит, улыбается. От него ладаном тянет, как от покойницкой.

Хоть кто-то в этой академии называл вещи своими именами.

— Зачем говоришь? — спросила Айра. Спросила прямо.

Кельв посмотрел на неё. В темноте глаз его видно не было — только тяжёлый контур, плечи да упрямый наклон головы, с каким он тогда шёл на неё через весь помост.

— Кромка узкая была, — ответил он.

И пошёл прочь — тяжело, мерно, как ходят люди, у которых совесть весит больше тела. У поворота остановился, не оборачиваясь:

— Больше не приду. И ты не приходи. Тебя увидят рядом со мной — тебе дорого станет.

— Знаю.

— Знаешь, — согласился он. И ушёл.

Кромка узкая была — вся благодарность, вся расписка и вся присяга уложились в три слова. А ведь никто его не просил: стоял, светил себе в кулак, ждал непонятно кого в тёмной нише. Дурак дураком, спроси любого.

Побольше бы таких дураков.

Когда Айра добралась до мастерской, военный совет заседал уже в полном разгаре и в сокращённом составе: Верен, Тай и Серак. Колоннада стоила ей четверти часа, и спрашивать, где её носило, здесь было не принято — за это она их всех, в сущности, и держалась.

Верен сиял. Так сияют люди, которые полтора часа боялись, а потом всё-таки не умерли.

— Половина, — доложил он, выкладывая на верстак память: писал он её тут же, по горячему, шестым своим почерком. — Успел прочесть половину. Остальное — под лентой с печатью, я не рискнул. Но половина того стоила. Переписка хозяйственная, две жалобы… — он глянул в лист, — …на качество свечей, это неважно, а важно вот. Запрос. Ушёл в Совет девять дней назад. «О предоставлении детекторной системы класса С в связи с расширением программы проверки».

— Класса С, — повторил Серак.

— Я посмотрел по реестрам, у нас в Архиве есть старый справочник допусков. — Верен снял очки, протёр, надел. Руки у него уже не дрожали: знание держало его лучше храбрости. — Классы идут снизу. Кустарное — вне классов. Разъездные наборы — класс А. Стационарные посты на трактах — В. А С — это… это не ящик в чемодане. Это то, что ставят на границах. Такое возят отдельным обозом, со своей охраной. И оно уже здесь — я видел ящики в Большом зале.

— Значит, экзамен, — подытожила Тай. Она сидела на верстаке и болтала ногами, но болтались они медленнее обычного. — И через эту штуку прогонят весь первый курс.

— Весь, — подтвердил Верен. — По списку. Да, и ещё. Я на обратном пути пожаловался Ольдеру, что перо-переписчик у нас в Архиве после турнира привирает: контуры, мол, фонят со дня перегрузки, весь отдел мучается. Он записал. Он всё записывает.

— Это зачем? — не поняла Тай.

— Пусть лежит где надо, — скромно ответил Верен, и в эту секунду в нём было что-то от Айры. Что-то маленькое, но уже неисправимое.

Никто не посмотрел на Айру. Это уже становилось у них семейной привычкой — не смотреть на неё так дружно, что хоть строем ходи.

Класс С, значит. На границах. На кустарщину её, выходит, не брали — заказали вещь посерьёзнее. Приятно, когда тебя ценят. Она бы, наверное, даже немного обиделась, если бы для неё выписали какой-то разъездной набор.

— Да, и у ворот беда, — вспомнил Верен, покосившись на дверь, словно новость могла подслушать. — Ящики системы возили через главные, с охраной, и охрана назвалась вслух: «сопровождение детекторной системы класса С». При Стихоплёте.

— И что он?

— О, он своё отгремел — обоз, говорят, трое суток у ворот простоял, пока страж рифму к «детекторной» искал. Пусть вам стража расскажет, она до сих пор не отошла. — Верен снял очки. — А теперь он молчит опять. Третий день: подбирает что-то новое. Рифмующий Стихоплёт — это неудобство, а молчащий — это уже предзнаменование.

Дверь мастерской стукнула — коротко, два раза: условный стук у них был отработан ещё с канареечных времён. Серак открыл. За дверью стоял утренний конопатый первокурсник из Архива — уже без торжественности, зато с листком, — сунул его в руки Сераку, пробормотал «велено сегодня же» и сгинул.

Серак развернул листок на верстаке, под лампу.

«Адепту Темару Сераку. Явиться завтра к девяти часам утра в гостевое крыло, к куратору Совета, для беседы».

Не «опрос». Не «форма такая-то». Беседа. Слово стояло на листе голое, без номера и без протокола, и оттого выглядело хуже любого протокола.

Никто ничего не сказал. Тай перестала болтать ногами. Верен переводил взгляд с листка на Серака и обратно, и очки у него медленно сползали.

Серак дочитал — и положил руки на верстак. Ладонями вниз, неподвижно, пустые.

За всё время, что Айра его знала, у Серака никогда не бывали пустые руки.

— Ну вот, — сказал он спокойно. — Дошла очередь.

— Я с тобой пойду, — немедленно заявила Тай.

— Не пойдёшь.

— Я буду ждать снаружи. Снаружи ходить не запрещено. Я спрашивала.

Серак посмотрел на неё, и что-то в его плоском лице шевельнулось — на самом дне, где у него жило всё, чему не полагалось выходить наружу.

— Снаружи можно, — разрешил он.

Айра подвинула табурет и села напротив. Раз уж пошла такая ночь — стоило отдать в общий котёл то, что у неё имелось. А имелась у неё улица, и улица допросы знала.

— Слушай сюда, — велела она. — Правило первое: отвечай медленно. Не потому что боишься — потому что вспоминаешь. У честных людей память плохая, это все знают. Быстро отвечают только заученное.

— Медленно. — Серак кивнул. Он слушал так же, как работал: всем собой.

— Правило второе: не заполняй паузы. Он замолчит и будет ждать — за молчание при допросе платят ему, не тебе. Пауза — его работа. Не делай её за него.

— А если пауза длинная?

— Считай гвозди. — Она подумала. — В стене за его спиной. Или что у него там будет, свечи. Глаза при этом держи на нём: считать умеешь незаметно, я видела. Можешь попробовать его мысленно раздеть, но это строго по желанию.

— Это всё?

— Третье. — Айра помедлила: третье было главное, и его надо было отдать точно. — Он будет спрашивать одно и то же разными словами. Три раза, четыре. Не потому что забыл. Он слушает, где у тебя слова разойдутся. Так вот: пусть расходятся. Слово в слово повторяют только вызубренное — а ты человек, а не форма восемь. Расскажи чуть иначе. Перепутай мелочь. Поправься. Живое враньё шершавое, гладкое — только мёртвое.

Серак молчал, глядя на свои пустые ладони. Потом поднял глаза:

— То же самое нам читала Виерна. На третьем курсе. Другими словами — но то же самое.

— Значит, наука годная, — кивнула Айра. — Раз её преподают в двух академиях сразу. В вашей и в моей.

Тай слезла с верстака, ушла в угол, где у Серака стоял её личный ящик с припасами — у Тай везде были личные ящики с припасами, — и вернулась с полотняным мешочком. Его она сунула Сераку в руки — молча, насупленно, не глядя.

— Это что?

— От горла, — буркнула Тай. — Заваришь утром. Будешь много говорить — сядет голос. А ты будешь много говорить, я тебя знаю.

Серак держал полотняный свёрточек в ладонях так бережно, будто внутри было что-то живое. Пахло оттуда мятой, мёдом и сушёной степной травой — домом, которого здесь ни у кого из четверых не было.

— Спасибо, — сказал он.

— Не сядь голосом, — велела Тай. — Это приказ.

К себе Айра поднялась за полночь, а сна не было.

Кот отсутствовал — ушёл по своим ночным делам, — и подушка без него была просто подушкой. Айра легла, закинула руки за голову. По потолку от окна шла слабая полоса света: во дворе ещё догорала одна праздничная лампа, самая упрямая.

День складывался в картину, и картина ей не нравилась.

Куратор обошёл бойцов — всех, по одному, тихо, между делом. Куратор выписал из столицы снасть, какую ставят на границах. Куратор оставил папку в ложе — на виду, небрежно, как оставляют наживку, — и ушёл из-под её трёпа на двенадцатой минуте, крутанув напоследок камень к ладони: спасибо, мол, адептка, всё, что мне было нужно, я уже услышал. Не из бумаг. Из того, кто и как его держал.