— Тогда после занятий поедим плотно, — распорядилась она. — На голодный желудок показания дают жалкие. Донос и донос, переживём.

— Опрос, — поправила Айра, но Тай просто махнула рукой.

За это Айра её и любила: любое событие мира Тай умела свести к двум действиям — поесть и победить. Порядок обсуждается.

Верен нашёл их в переходе после первой пары — прибежал, придерживая очки, с листом в кулаке и лицом человека, которого среди ночи назначили виноватым.

— Вас тоже? — Он предъявил повестку так, будто она жгла. — Всех? И Серака. Я спрашивал. Это по вчерашнему... по позавчерашнему. По происшествию. Нас будут спрашивать. Я никогда не был на опросе. Что там делают?

— Сидят и отвечают.

— Это я умею, — заверил Верен без всякой уверенности. И тут же, шёпотом, с ужасом первой судимости: — А если я скажу что-нибудь не то?

— Постарайся говорить «то».

Совет ему понравился. Он ушёл готовиться — по походке было видно, что готовиться он будет как к зачёту: составит себе вопросы, выучит ответы и всю ночь будет бояться забыть какую-нибудь мелочь, а в итоге забудет всё подчистую.

Юст догнал её уже во дворе. Повестки у него не было, и страдал он именно от этого.

— Форма восемь, — произнёс он так, как говорят о несбывшейся любви. — Я думал, её выдумали. Она же нигде не упоминается. А она есть. Понимаешь? Есть формы, которых нет в «Положении». Я ведь сам смотрел раз двадцать. Там сначала идёт форма семь — о порядке использования собачьей еды, а потом сразу форма десять — утилизация отделённых частей тела участников. Девятая — это канцелярская, об изменении назначенного, её и я знаю. А формы восемь — нет!

— Соболезную.

— Да нет же. Это прекрасно, — выдохнул Юст и ушёл, глядя вдаль. Горизонты перед ним открывались, по всему, необозримые. — Значит, есть ещё столько знаний, правил и формуляров, которые от нас скрывают. Боги, сам не могу поверить, что я решил, будто кто-то просто забыл вписать восьмой пункт. Нет-нет, тут ничего не забывают, просто есть правила...

Он говорил, а Айра кивала. Слова шли мимо, как обоз мимо стоящего на обочине: пыль есть, поклажи не разглядеть. Юст умел рассказывать о восторгах так, что от них клонило в сон, — этому стоило бы поучиться, да не выходило: ученица засыпала раньше урока.

Вот ведь счастливый человек, — думала она. — Ему и тайны мироздания не нужны, если вдруг обнаружился какой-то секретный пункт правил. Пойдёт ведь теперь архивы шерстить на предмет того, чего ещё в «Положении» не досчитались. Заучка. Хотя кто бы говорил: у меня свидание с ректором по расписанию, и я туда собираюсь, как на дело. Немытая душа моя, что у тебя за жизнь.

Про расписание она, к слову, не шутила: семь вечера был её собственный, приговорённый час — тот самый, приёмная, маятник, скамья, отполированная тремя веками чужих провинностей. Единственная в Архонтии, кому выдали повестку туда, куда она и так ходила каждый день.

День до вечера дожил без происшествий — если не считать поленницы.

За поленницей достроили. Сооружение, которое нтары возводили из турнирной щепы, к полудню обрело завершённость, и на него сходили посмотреть все, кто сумел придумать себе дорогу мимо. Посмотреть было на что: помост не помост, трибуны не трибуны — всё как у людей, только в колено высотой и очень старательное. На трибунах сидели нтары. Рядами. Молча. И смотрели на подходивших людей.

Что это значило, объяснить не взялся никто. Одни говорили — цирк. Другие — суд. Марга сказала «накаркаете» и унесла с ближних столов всё, что уносилось.

Люди постояли, посмотрели на смотрящих нтаров — и разошлись, унося странное чувство, что билеты в этот раз были не у них.

К семи собрались у лестницы правого крыла — все четверо, и выглядело это, надо признать, не как явка свидетелей, а как заговор в полном составе, любезно построившийся для ареста.

Тай пришла с узелком. Из узелка пахло корицей и печёным тестом, и пахло так, что Айра на секунду забыла, куда они идут.

— Провизия, — объяснила Тай, поймав взгляд. — Этот ваш разнос может и час и два идти, а голодная смерть это не то, чего от меня хотела бы матушка.

— Опрос, — снова поправила её Айра.

— Ой, да неважно, — отмахнулась Тай.

Верен пришёл с пустыми руками и шевелящимися губами — доучивал. Время от времени он сбивался, бледнел и начинал с начала. Серак пришёл последним, молча. Руки у него, как всегда, были при деле: он вертел головоломку — два железных кольца, сцепленных так, что разнять их можно было, только зная секрет. Разнимал и сводил обратно, не опуская на пальцы глаз, и кольца сходились с тихим щелчком.

— А это зачем? — Тай кивнула на кольца. Провизию она понимала, а это — нет.

— Опросы задерживают, — отозвался Серак. — Я не люблю сидеть без дела.

Лестница легла знакомая: два пролёта, поворот, коридор. Лампы по дороге линяли одна за другой — здешний свет Айра давно выучила наизусть и даже по-своему уважала: он один во всей академии не притворялся бодрым. Верен, впервые попавший в это крыло вечером, поднял голову:

— Здесь всегда так... сумрачно?

— Экономия, — объяснила Айра.

Ну а что. Почти не соврала.

У самой двери их догнал огонёк — её дворовый, самозваный, увязался ещё от колоннады. Пролетел над головами, деловито обогнул Верена — и чем дальше по коридору, тем заметнее ему делалось не по себе: у порога кабинета он потускнел до тлеющего уголька и пристроился Айре за плечо, поглубже, в тень воротника.

Во-о-от. Даже эта бестолочь понимает, куда мы идём. Сиди тихо. Понадобишься — постучу.

Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло чаем.

Кабинет ректора Айра знала — по одному прошлому визиту, не самому законному, — но таким она его не видела ни разу.

Перед столом стояли четыре стула. Не два, не как попало — четыре, выставленные в скупую правильную дугу, на равных расстояниях, и на приставном столике исходил паром чайник в компании четырёх чашек. Пятая, хозяйская, стояла на столе, у бумаг. Всё это было приготовлено заранее, выверено по линейке — и оттого выглядело почти трогательно.

Он готовился — ректор Архонтии расставлял стулья по счёту гостей. Двигал ли потом каждый на палец влево, для строя? Наверняка двигал.

— Садитесь, — велел ректор от стола, не поднимая головы от листа.

Сели. Верен пристроился на краешек, по стойке смирно. Серак — как садятся в очереди к лекарю: надолго. Тай стул проигнорировала вовсе — обошла по дуге и устроилась на подлокотнике ректорского кресла, пустого, тяжёлого, у стены, — по-хозяйски, боком, как на заборе. Святотатство она совершила, не заметив, — оттого, видимо, оно и сошло ей с рук.

Ректор поднял голову. Посмотрел на Тай. Одну секунду, вторую.

— Да, я же не сказал, куда именно садиться, — уступил он и вернулся к бумагам. — Располагайтесь.

Лист был знакомого вида: форма, графы, печать в углу. Серак покосился на него — коротко, как косятся на закрытую дверь, прикидывая замок.

— А кто ведёт протокол? — спросил он негромко.

— Никто. Он уже составлен. — Ректор перевернул лист к ним лицевой стороной: графы стояли заполненные, убористым писарским почерком, снизу доверху. — Опрос произведён. Обстоятельства установлены. Показания единодушны.

Стало тихо. Верен, три часа учивший показания, смотрел на чужой почерк — на свои показания, написанные за него, — с выражением человека, у которого отняли выход на сцену.

— А... мы? — спросил он беспомощно.

— Вы присутствовали. — Ректор отложил форму на угол стола, точным движением, край в край. — Этого достаточно.

Мы четверо стали частью какой-то о-о-о-очень большой игры.

— Тогда зачем... — начал Верен и не закончил, потому что понял. Понял и Серак — по нему это было видно одним: кольца в его пальцах остановились. Тай поняла последней, зато вслух:

— Это военный совет, — сообщила она с удовольствием и потянулась к чайнику. — А чай у власти вкуснее. Это политически осмысленно.