Он ощущал движение воздуха. В комнате, на лестнице, в гостиной и подвале. Это давало знание о том, что рядом с ним Лира, чьё дыхание раньше было более резким, а сейчас она, похоже, успокоилась. Фигура, об которую потоки воздуха разбивались, не в силах преодолеть, вероятно, была Шианхутом.

Он слышал звуки. Конечно, дождь некоторую их часть заглушал, но оставшиеся сливались в постоянный белый шум. Иногда что-то выбивалось, но чаще всего это оказывалось просто слишком большой каплей.

Последнее время их как будто бы становилось больше.

Он ощущал Материи, снующие по дому в разные стороны. Какие-то будто оказались здесь случайно, каких-то будто подослали, уж больно чужеродными они казались на фоне остальных, другие стекались куда-то в центр дома, словно боясь того, что происходит снаружи. Они напоминали людей, выбегающих из горящего дома: резко срывались с места, бросая всё, что привязывало их к своим местам, и находили покой только после того, как полностью убирались с какого-то места.

За дождём, поливающим за стенами дома, Астерот чувствовал, почти что видел Скверну. Омерзительное вещество бессильно билось в своей уникальной вариации истерики, пытаясь проникнуть за забор. Но ничего не получалось: каким-то образом плетения, заложенные в забор непонятно кем, её пока сдерживали.

Он видел эмоции. Для него этот колорит уже стал чем-то знакомым и, возможно, даже родным: Лира, с лёгким налётом тревоги лежащая рядом, спала, если судить по слишком спокойному психическому фону; Шианхут стоял подобно камню, оставив свои переживания где-то за гранью понимания обычного человека, Убийца спряталась где-то в доме, наверное, наблюдала за чем-нибудь, чтобы позже ему рассказать. В подвале собрались напряжённые братья и Астарот, рядом с которым мир как будто выцвел, приобретя жёлтый оттенок. То ли его эмоции так влияли на восприятие Аспера, то ли он их намеренно скрыл, то ли просто было слишком далеко, чтобы можно было хоть что-то считать.

Он ощущал комнаты. Дом будто стал его продолжением, — всё, кроме внешних стен, — и теперь он чувствовал всё. Гостиная, кухня, две спальни, коридор, подвал, мелкие каморки для прислуги — всюду тянулась сеть его восприятия, необъяснимым образом расползшегося по дому. Стены передавали информацию о воздухе, пол первого этажа помогал общаться с землёй…

А земля страдала. Под гнётом проклятых капель жизнь, ещё недавно процветающая на плодородной деревенской земле, умирала. Но Аспера волновало не столько это, сколько гул, передававшийся по ней.

Низкий гул, как будто жужжала стая подземных пчёл, шёл из земли. Вряд ли его кто-то слышал, потому что даже Астероту он казался очень тихим. Это не было дождём, потому что тот шумел по-своему, тоже тихо, но больше хаотично, чем ровно. Время от времени гул прекращался и вместо него становился слышен стук. Как будто у стаи пчёл было сердце, и иногда оно начинало биться так сильно, что заглушало жужжание их крыльев.

Что произошло, Аспер не понял. Информация, поступающая отовсюду, прервалась, оставив его в абсолютной тишине. Он ощущал себя брошенным на произвол судьбы ребёнком, потерявшимся во время большого праздника: рядом с ним что-то происходило, а прикоснуться к этому, понять, увидеть, осознать — у него получалось. Все попытки терпели трагическое крушение о суровую реальность, в один миг переставшую сообщать ему обо всём.

Когда он смог вернуться, что бы ни происходило, оно уже закончилось, оставив после себя напоминающее шаровую молнию напряжение, гуляющее по опустевшим коридорам.

Ему оставалось только надеяться на то, что дом знает ответ, и, к его удивлению, так и получилось. В стенах, в полу, воздухе и у Материй сохранились остатки эмоций, испытанных участниками события, обрывки их слов, материальные следы взаимодействий, из чего Аспер за какое-то время смог составить картину произошедшего.

Он увидел братьев, поднимающихся по лестнице. Увидел раскрытие дара у Векта. Увидел жестокость, которой в Синте оказалось настолько много, что она нашла себе проявление. И услышал…

— И ты сейчас поможешь мне выжить!

Левая рука, сжимавшая рубашку Векта, ударила того о стену. Полетели щепки, вытекло немного крови — даже не столько из-за удара, сколько из-за расцарапанной кожи. Дом содрогнулся, переживая боль младшего брата, его искреннее непонимание действий единственного родного человека.

Голова Векта повисла, из горла вырвался хрип. Он не мог принять, что его брат оказался… предателем? лжецом? поехавшим садистом? Всем было страшно, нельзя было это отрицать, но слова, сказанные этим ртом… Пробуждали в голове желание его убить.

Вект испугался сам себя. Всю жизнь он не проявлял ни к кому агрессии, — кроме пары случаев, но тогда парни правда заслужили! — старался не ссориться с родными людьми… Всю жизнь в его Душе находилось место для каждого, кого он встречал, будь то соседская животинка или родившийся у двоюродной сестры старосты деревни малыш, но ни разу он не впускал в себя злобу. Всегда получалось как-то обходиться без неё, но сейчас внутри что-то поломалось.

Это, наверное, был не он. Ему очень хотелось верить, что это не он, но ладонь сама собой сжалась в кулак, оставалось лишь принять правильное решение… Правильным оказался удар в живот.

Брат согнулся, — осталось в этой бестии ещё хоть что-то человеческое! — хватая воздух, а Вект упал на пол, рукой задев раскиданные по полу щепки. Поморщившись, он попытался отползти к кухне, — во-первых, чтобы сбежать, во-вторых, там вообще-то ножи, — но Синт оказался совсем гнилым обманщиком. Убедившись, что Вект ему поверил, он разогнулся и поставил на брата ногу, придавив левую коленку того к земле. Немного нажал, и кость раскололась на кусочки, вспарывая кожу и сухожилия и вонзаясь в мышцы.

Вект закричал, не понимая, как у Синта получилось так легко сломать ему ногу, а брат пошёл дальше. Он оттолкнулся свободной ногой, и, прокрутившись на остатках коленной чашечки младшего, следующим ударом сломал ему позвоночник чуть выше таза. В воспоминаниях дома отдельно сохранилась аура, на мгновение просочившаяся в пространство вокруг старшего брата.

Это был неестественный свет, призвавший своим появлением сотни теней. Это было жёлтое солнце, взошедшее над его головой подобно вестнику скорой смерти. Это был страх, тёплой негой растекающийся по венам лежащего под ним тела. Это было явление силы, которая до этого играла в прятки. Это была метка одарённого властью, силой и знанием демона.

Это был след Астарота.

Если бы Аспер не смотрел сейчас воспоминания, а увидел бы эту картину вживую, он мог бы не поверить: яркий диск за затылком Синта промелькнул и тут же скрылся, оставив лишь безумный блеск в его глазах. Но сейчас Аспер наблюдал за даже как будто замедлившейся меткой, смотрел, как она из дыма переходит в яркий свет, как тот разгорается, из широкого круглого проёма, сокрытые за языками пламени, проглядывают чёрные перья, и тут же диск скрывается.

Тело на полу перевёрнуто грудью вверх и изувечено, руки раскинуты в стороны и сломаны в локтях, пальцы выдернуты и сложены под головой, а ноги ниже колен превратились в сплошное месиво, благо, скрытое широкими штанинами. Но Вект ещё жив, и Синт наклоняется к брату. По лицу стекают капельки крови, губы изогнуты в плотоядной улыбке. Взгляд его горящих безумием глаз пронзает простенькую Душу Векта насквозь, снося всё, что тот строил за свою жизнь, перемешивая всё, что было в голове, и превращая это всё по итогу в чёрный монолит посреди Души.

— Удивительно, — шепчет Синт, вглядываясь в слезящиеся глаза, — так ты был смертником… — На первом слове голос срывается, и на мгновение, всего на мгновение, в нём слышится отзвук далёкого крика. Синт поворачивает голову и наклоняется ещё ближе, между их глазами — сантимертов тридцать, не больше. — Слишком поздно додумался, милый. Теперь ты наш.

— Ты… — Вект, итак чудом живой, находит в себе силы открыть рот, но больше одного слова сказать не получается.