- Атака по правилам, - произнёс Миллер, вглядываясь в горизонт через линзы мощного бинокля. – Пари держу, они скоро притащат если не полевые орудия, то миномёты уж точно.

Я не спорил – знал, он прав, и очень скоро мы разглядели и их. К тому времени вражеские цепи неумолимо приближались к нашим окопах. Пулемёты с обеих сторон не затыкались, хлеща уменьшающуюся полосу «ничьей земли» словно плетьми длинными очередями, пули перепахивали грязь и живые тела. Вчерашние студенты палили из винтовок густо, пачками, патронов не жалели, но их стрельба не могла остановить наступление. Штурмовики подбирались всё ближе. Гранатомётчики уже несколько раз делали быстрые вылазки, забрасывая окопы ручными бомбами. Наши орудия били без остановки, но их было слишком мало, чтобы повлиять на общую картину боя.

Мы видели, как тащат миномёты, но ничего не могли с этим поделать – не было у нас достаточно дальнобойных пушек. Как только на наши позиции упали первый снаряды полевых мортир, снайперы с отстрела офицеров и штурмовиков с гранатомётчиками переключились на расчёты миномётов. Это напомнило мне битву на мосту через Великую реку, кажется, она была в другой жизни или тысячу лет назад, и ведь вроде бы не так уж далеко отсюда. Хотя я не силён в географии Афры, могу и ошибаться. По миномётам принялись бить и пушки – фугасы рвались рядом с их позициями, осколки косили бойцов. Пару раз я заметил прямые попадания, но это была скорее удача, чем верный расчёт.

- Миллер, - сказал я, доставая из ножен на плече нож и проверяя пистолет, - принимай командование. Я – в окопы.

- Снова полезешь на передний край? – неодобрительно глянул на меня Бен.

- Не сразу, - покачал головой я, - сначала в ходы сообщения, а там уж как пойдёт.

Я покинул наблюдательный пункт. Смотреть там больше не на что – минут через двадцать, самое большее через полчаса, враг ворвётся в окопы первой линии и там завяжется рукопашная. Вчерашним студентам не сдержать напора разъярённых веспов и розалю, прошедших только что несколько тысяч шагов среди пуль и осколков. Драка будет жестокой и короткой, а после враг кинется через ходы сообщения во вторую линию. И здесь его будем ждать мы.

Оцелотти появился за моей спиной, словно из-под земли вырос. Длинный плащ промок, седеющие волосы липнут ко лбу, в руке неизменный револьвер. Адам готов к бою, как и я.

Мы присели среди фыркающих от нетерпения орков. «Красные топоры» проверяли оружие, но это был обычный предбоевой мандраж, как у призового коня перед скачками. Мы же с Оцелотти полностью умиротворены, хотя это слово не очень хорошо подходит к обстановке, но лучшего не подобрать, как-то не трясёт ни меня ни его, наоборот на душе становится как-то удивительно спокойно. Ты понимаешь, что ничего не можешь изменить, и остаётся только дождаться своего первого врага. Но как и сигнал от разведчиков он появляется неожиданно…

Они ворвались в ходы сообщения – перемазанные грязью и кровью светлые мундиры и перекошенные злобой лица. И я ударил первым – чего ждать? Рявкал «нольт», нож обрывал жизни, вскрывая горло, вонзаясь под мышки…. Мы катались по жидкой грязи… Я навалился на здоровенного орка в тиральерском мундире, вдавливая нож ему в грудь, а он хрипел и плевался кровью… Магазины к «нольту» опустели, я не успел спрятать его в кобуру – швырнул в перекошенное злобой чёрное лицо… Кажется, это спасло мне жизнь… Успел отбить в сторону лопатку, всадил нож под вздох, попал неудачно, клинок засел в кости насмерть – не достанешь… В руках у меня уже другой нож – хуже моего, но выбирать не приходится… Разбиваю кому-то голову каской, кажется, это его же… Шипастая дубинка – черенок от сапёрной лопатки, утыканный гвоздями, пролетает в считанных дюймах от моего лица, бью в ответ ножом – прямо под мышку, офицер-розалиец воет от боли… Над ухом хлопает револьвер Оцелотти – сколько же у него патронов с собой?..

Мы дерёмся уже во второй линии. Нас вытеснили из ходов сообщения. Почти никто, кроме Оцелотти не стреляет, идёт рукопашная. Ножи, кастеты, шипастые дубинки, импровизированное оружие, и конечно же топоры – красные от крови топоры орков Гришнака.

И всё же как-то нам удалось сдержать их, не дать задавить нас. Мы даже оттеснили их обратно к ходам сообщения. Теперь пора контратаковать.

- Примкнуть штыки! – даже не знаю, кто выкрикнул этот приказ, кажется, Зелёный медведь – командир тяжёлой пехоты, бывший джаггер.

Откуда-то у меня в руках оказалась автоматическая винтовка М-13 и штык, автоматическими движениями я примыкаю его. Рядом то же проделывают остальные, правда, у них винтовки попроще, в основном «Арканы», кое-кто держит дробовики Ромельтона, и, конечно, обходятся без штыков. Есть и здоровяки с ручными пулемётами – «Маннами» или трофейными «Шатье». За правым плечом я не вижу, а скорее ощущаю присутствие Оцелотти.

- В атаку! – командует Зелёный медведь, теперь я точно вижу – это он, в кирасе, шлеме и со штурмовым щитом, во главе отряда таких же как он тяжёлых пехотинцев, команда прорыва.

И мы бросаемся в атаку – сумасшедшую, самоубийственную контратаку.

Тиральеры и веспанские стрелки в одинаково измазанных грязью и кровью мундирах только что отступили в первую линию окопов, и не ждали беды. Не верили, что такие же обескровленные и смертельно уставшие, как они сами, «солдаты без границ» и «красные топоры» найдут в себе силы контратаковать. Но третьим и главным неприятным для врага сюрпризом стала тяжёлая пехота Зелёного медведя. Его парни не вступали в сражение до самого конца, и теперь, рассредоточившись по всему фронту небольшими прорывными командами шли на острие контратаки. Их мощные «ромельтоны» и «сегрены» оглушительно рявкали из-за прочных щитов, вполне оправдывая прозвище, данное всем дробовикам сразу. Словно чудовищная метла крупная дробь выметала окопы, разя тиральеров и веспанских стрелков, заливая грязь потоками крови. Мы шли в кильватере, стреляя из винтовок в тех, кому повезло остаться в живых. Но врагов слишком много, и как только они пришли в себя после первого шока от нашей сокрушительной контратаки, снова завязалась кровавая рукопашная схватка. Вот тут-то и пригодились примкнутые штыки.

В траншейных схватках он штыка толку мало – слишком тесно, не размахнуться и толком удар не нанести. А здесь они оказались весьма кстати. Я быстро расстрелял короткими в два-три патрона очередями все магазины, сунутые так и не понял даже кем именно в подсумок вместо пистолетных. Дальше действовал, как пишут в военных листках, штыком и прикладом. Бил, колол, проламывал головы, выпускал кишки отработанными до полного автоматизма ещё в учебке выпадами («Коротким – коли! Длинным – коли!»). После у меня в руке был один только штык, куда подевалась винтовка уже не помню.

И снова рваные, как в испорченной фильме куски. Удары, кровь, боль от ран, грязь, в которой барахтаешься с кем-то, чтобы не то зарезать, не то утопить, рукоятка ножа скользкая, как ни вытирай. Кажется, снова сломал его, но не могу сказать точно. А после только спины удаляющихся веспанцев с розалийцами. Тиральерские мундиры не отличить от формы стрелков, все одинаково грязные. Кто-то находит в себе силы залечь и открыть огонь по отступающим в полном беспорядке врагам. Где-то стучат пулемёты, начинают рявкать пушки, фугасы вносят ещё больше паники и смятения, заставляя врагов бежать, пригнув голову, не думая о каком-то порядке.

У меня нет ни сил ни желания стрелять в отступающих – пусть их, бегут и бегут. Чем больше останется у врага дважды потерпевших поражение, тем ниже будет моральный дух всей армии. Хотелось упасть в прямо в эту кровавую грязь и уснуть часов на пять хотя бы, но я не мог себе этого позволить. Впереди ещё было много работы.

Врач ждал меня на наблюдательном пункте. Уверен, его пригласил туда Миллер, отлично знающий меня. Я ни за что не пошёл бы сам в лазарет, меня туда всякий раз доставляли на носилках, поэтому Бен решил проблему иначе – подошёл с другого конца. Отвертеться не получилось, пришлось ждать пока доктор осмотрит меня и перевяжет раны.