Прежде чем заговорить, он налил нам обоим ещё, отпил пару глоточков и лишь тогда произнёс.

— Всё с точностью да наоборот — мной очень довольны. Настолько, что готовы дать место патрона в любом региональном представительстве, кроме столичных, конечно.

— С чего бы? — едва удержался я от того, чтобы вытаращить на него глаза. Сказанное просто не укладывалось в голове.

— Политика, — пожал плечами Робишо, — но ты своими действиями сыграл на руку кое-кому из покровителей моих покровителей. А может, и тем, кто повыше их будет. Астрийский землемер выдаст негативный отзыв на Отравиль, и император не станет вкладывать деньги в будущий урб. А то, что урб там будет — дело, считай, решённое. Но строить его начнут на деньги её величества Марии Розен, ну и немного на веспанские и исталийские.

— И когда он начнёт приносить доход, — кивнул я, потягивая коньяк, — основная его доля потечёт в казну Розалии, а не Астрии.

— Именно, — прищёлкнул пальцами Робишо. — А опасности в виде организованной преступности, сросшейся с властью, и банды опасных контрабандистов больше нет.

Что ж, я вытащил все каштаны из огня для тех, кого никогда не увижу. Робишо, само собой, не назовёт им моего имени. Да и сам Робишо для них — мелкая сошка, не стоящая внимания, и может, оно и к лучшему. Обращать на себя взоры сильных мира сего — сомнительное развлечение: последствия у него бывают очень уж разные и очень редко положительные.

— И что за урб ты выбрал? — спросил я.

— Останусь здесь, в Марнии, — ответил Робишо. — Старина Буаселье давно хочет уйти на покой, ищет преемника.

— Но тебя-то в этой роли не рассматривал никогда.

Наверное, я хватил лишку с коньяком, но сказанного в рот не затолкаешь.

— Да и плевать на него, — с ожидаемой резкостью отозвался Робишо — мой амбициозный знакомец никогда не ладил с нынешним патроном. — Теперь он быстренько отправится на покой, а я сяду в его кресло.

Робишо разлил по бокалам ещё коньяку из пузатой бутылки с потешным полуросликом, сидящим за пулемётом «Мартель», на этикетке. Я подумал, что к такому количеству выпитого нужна ещё и закуска, но от добра добра не ищут, и довольствовался одним коньяком.

Вышел из кабинета Робишо слегка покачиваясь, зато с приятно греющими карман пиджака конвертами, и коньяком в желудке. Решил продолжить в кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова, что бы там ни говорил Робишо, а большая часть моих денег в итоге останется там. Дай святые, чтобы хватило на найм нормального помещения в приличной башне.

Я спустился в знакомый подвальчик, где уже успели хорошенько накурить. После ранения в Отравиле, я не прикасался к сигаретам, однако за столько лет к табачному дыму давно привык. На сцене распевалась крупная чернокожая дама, растягивая напевы родной Афры под аккомпанемент саксофона. Я уселся на табурет у стойки, глянул забытую кем-то газету. «Резня в захолустье» — гласила передовица.

— Интересно, как оно там было? — спросил у меня стоящий за стойкой сын певицы и саксофониста. — В том городе? Наверное, прямо как на фронте.

Не успевший побывать в траншеях в силу возраста парень, как и многие не нюхавшие пороху мальчишки, был немного очарован войной.

— Не знаю, — пожал плечами я, афишировать своё участие в событиях, уже получивших с лёгкой руки какого щелкопёра название «Отравильской резни», я не собирался, — в одном только уверен — была кровь. Много крови.

Он был самым обычным офицером, каких десятками выпускают военные академии по всей империи. Выше среднего роста, одет с иголочки, чисто выбрит, носит щегольские усики ниточкой. Видимо, считает себя просто неотразимым для дам. Я-то не дама, так что не могу судить, но такие обычно и вправду успехом у женщин пользуются. Вот только с женщинами у нас было туго. Ближайший офицерский бардак, где риск подхватить дурную болезнь немного ниже среднего, располагается далеко от нашей линии окопов. Ближе к полковому штабу, а может, и армейскому — столь ценным ресурсом, как чистые шлюхи, командование никогда не рискует.

— Терпеть таких не могу, — заявил Миллер, глядя нового офицера, — обычно с их появлением начинаются неприятности.

С Беном тут было не поспорить — опыт подтверждал его слова. Правда ему никогда не нравились новые офицеры, как бы они не выглядели. Всех их он скопом записывал в источник неприятностей. И, надо сказать, ошибался редко.

— Имена, фамилии, звания, — выпалил, как по писанному, офицер, глядя на нас.

— Для начала представьтесь, — ответил я без обычной ленцы, которую приберегаю для особенно неприятных офицеров. — А то может быть, вы обращаетесь к старшим по званию.

— Обер-лейтенант фон Линдад, — офицер сумел даже прищёлкнуть каблуками в нашей грязи, — назначен командиром штурмовой роты.

— Свежее мясо, — кивнул Миллер, однако Линдад сумел проигнорировать его с истинно дворянским презрением.

— Не обижайтесь на моего товарища, — усмехнулся я, — вы ещё не в курсе наших обычаев и прозвищ. Они могут звучать довольно неприятно, тем более для титулованной особы, но, поверьте, иные заслужить дорогого стоит.

— Я так и не знаю, с кем имею честь вести беседу, — заметил обер-лейтенант.

— Это гауптманн Миллер, — представил я Бена, — мой заместитель и правая рука, а я тут за начальника разведки не то полка, не то всей дивизии. В последнее время не разберёшь.

Моё имя ему ничего не сказало, а вот званиями мы отличались всего на пару буковок, но эти две буковки всё решали. Спесивый фон Линдад был обер-лейтенантом, а я оберст-лейтенантом, и теперь выходило, что он должен отдавать мне честь и вытягиваться в струнку, когда я обращаю на него внимание.

— Садитесь, обер-лейтенант, — кивнул я ему, — если опасаетесь запачкать брюки, накройте табуретку бумагами вон оттуда.

Я указал на заваленный картами складной столик в углу блиндажа.

— Но это же… — глаза обер-лейтенанта фон Линдада округлились, став размером с пятигульденовую монету.

Шуточка, конечно, дежурная, но на новеньких действует безотказно. Особенно, на таких, как фон Линдад, — только вчера из училища.

— Они прошлогодние, — усмехнулся я. — Устарели ещё когда вы, герр обер-лейтенант, штаны в училище просиживали.

Смутившийся фон Линдад присел к нашему столу, накрыв перепачканный неизвестно чем табурет парой развёрнутых карт.

— Какие новости в глубоком тылу? — спросил у него Миллер.

— В штабе дивизии планируют новый штурм, — не удивил нас Линдад. — Хотят отомстить за Большой провал.

Мы с Миллером переглянулись: конечно, хотят. После того, как сапёры Альянса — само собой, ублюдки-недомерки — подвели контрмину под нашу минную галерею и взорвали уйму динамита, проделав в траншеях такую дыру, что будь у врага силы для контратаки, то фронт мог бы и посыпаться. Но за семь месяцев проклятой осады сил уже ни у кого не осталось. Грёбанный трирский урб[52] перемалывал подкрепления с невероятной скоростью: людей, технику, лошадей, орудия, боеприпасы. Всё, что попадало сюда, стремительно превращалось в кашу из грязи, крови и железа — тщательно перемешанную и хорошенько взболтанную.

— Кто-то хочет вернуть себе эполеты, — сардонически усмехнулся Миллер, — а то погоны на плечи давят.

После Большого провала головы полетели знатно. Кое-кто даже под суд угодил, хотя вины особой ни за кем не было — просто враг сумел переиграть нас. Война — здесь такое на каждом шагу. Однако в Гаттерлине жаждали крови и пришлось кинуть Генеральному трибуналу кусок, чтобы газеты могли раструбить о процессе над виновными в Большом провале. Теперь же командованию нужно было срочно что-то предпринять, чтобы вернуть себе хотя бы тень былого расположения кайзера и Генерального штаба.

— Наверное, — пожал плечами фон Линдад, — потому сюда и нагнали столько штурмовых рот. Два полных драгунских полка — Намслау и Алленштайна. Вместо лошадей самоходные бронированные повозки, вы, наверное, слышали о таких. В каждую забирается отделение бойцов, и они катят себе к вражеским траншеям. Никакие пулемёты не страшны.