Вот только московитский полководец явно предвидел это — и нанёс встречный удар. Его величество был в этому готов, и даже знал, кто ударит навстречу остготладским кирасирам.
Корнеты[2] пропели команду держаться вместе, а офицеры с унтерами первыми принялись прямо в седле перезаряжать пистолеты, подавая пример остальным. Не только кирасиры, но и рейтары вняли их примеру, хотя далеко не все из них так ловко обращались с пистолетами, чтобы зарядить их, не слезая с коня. Поэтому, когда на них ударили московитские гусары вместе с рейтарами, оружие оказалось заряжено далеко не у всех, и всё же встречный залп по врагу шведы и наёмники дать сумели. Но без особого результата. Впрочем на него никто особенно и не рассчитывал, да и враги едва ли не сразу ударили в сабли. И завертелась конная рукопашная схватка.
[1] Пики против кавалерии! (исп.)
[2] Здесь корнет (итал. cornetto, фр. cornet à bouquin, англ. cornett), или цинк (нем. Zink) — старинный духовой музыкальный инструмент. Изготавливался преимущественно из дерева, редко — из слоновой кости. Был распространён в западной Европе с середины XV до середины XVII века; пора расцвета — начало XVII века. Использовался для подачи сигнала в кавалерии, откуда и аналогичное воинское звание
Смотреть как вражеские рейтары разметали наших пикинеров было просто больно. Однако атаковать через ряды ещё державшихся ратников мы не могли, поэтому вынуждены были ждать их полного разгрома. Взяты были прикрывавшие их с флангов редуты, стрельцы и ратники, сидевшие в них, погибли все до единого, никто не спасся и не бежал. Пищальники отступили раньше, по недосмотру у них вовремя не оказалось огненного припаса, и теперь их капитан уводил людей подальше, пока их прикрывали оставшиеся без защиты ратники с долгими списами. А они не выдержали вражеского удара, слишком сильно бил бронированный кулак шведской кавалерии.
Когда же наши пикинеры побежали, рассеиваясь по полю боя, и давая кавалерии нанести удар, я прежде чем первым толкнуть своего аргамака, обернулся к тем, с кем сейчас пойду в бой.
— Гусарство, — использовать польское «гусария» не стал, вряд ли оно сейчас будет уместно, — впереди сильный враг, но вы били его. Под Торжком и во время похода князя Пожарского. Покажите же всю свою удаль сейчас. — И набрав побольше воздуха в лёгкие, проорал родившийся как будто сам собой ещё при Клушине боевой или как говорят в этом времени ясачный клич: — Руби их песи!
— Вали в хуззары! — ответили мне почти хором конные копейщики, и наш кавалерийский кулак помчался навстречу шведскому.
В огненном бое у нас было преимущество — далеко не все шведские рейтары оказались настолько ловки, чтобы зарядить пистолет на скаку. Так что залпы наших всадников оказались куда более слитными и стоили врагу куда больше, нежели их ответный нам. Но всё это ерунда перед настоящей конной сшибкой.
Я снова скакал внутри строя конных копейщиков, ни разу со времён моей литовской эскапады, не доводилось мне воевать по-настоящему, с оружием в руках. Сегодня, именно сегодня, а не под Торжком или в походе князя Пожарского, получат боевое крещение наши конные копейщики. Тогда они били по врагу, не готовому к их удару, опрокидывали его почти сразу, теперь же сойдутся с противником сильным и знающим с кем придётся иметь дело. Не то, чтобы я не доверял князю Лопате Пожарскому, но в этот раз должен сам повести конных копейщиков в атаку.
Привычно перейдя на рысь весь наш строй слился в единое целое, неостановимую стихию, волну конских тел и людей, на пути которой становиться не стоит. Пустив коней галопом, мы врезались в закованных в чёрные доспехи рейтар словно поезд, несущийся на полной скорости. Моя пика ударилась о чей-то нагрудник, древко с треском переломилось, но приличный кусок его остался торчать в теле врага. Я выпустил древко, и тут же рванул из ножен палаш. Оказалось, перед боем забыл сменить дядюшкин подарок, украшенный бирюзой, ляпис-лазурью и лалами,[1] на более привычный клушинский трофей. Но теперь уж придётся драться тем, что есть, ведь и подарок свергнутого теперь царя отличное оружие, разве что украшенное сверх меры, ну да в бою это не помеха.
Снова почти забытая круговерть безумной конной рукопашной схватки. Снова перекошенные ненавистью или же наоборот спокойные словно лики святых с икон лица. Удары и выпады, почти без защиты, лишь бы достать врага и ринуться к новому. Некогда фехтовать или показывать чудеса выездки, надо просто бить быстрее противника или вовремя закрываться, чтобы тут же контратаковать. И использовать каждую подходящую возможность — бить в спину, по затылку, в бок, лишь бы достать врага, никаких игр в благородство, когда жизнь на кону.
В конной схватке я совершенно забылся, просто отдался стихии, позабыв обо всём. Сражение ради выживания, вот что мне было нужно. Я не мог отдаться любви, ведь супруга моя ждала в монастыре вместе с моей мамой дочерью, а к другим женщинам меня никогда не тянуло. Однолюб, видимо, был князь Скопин и я вслед за ним. К хмельному тоже не было пристрастия. Так что осталась одна лишь стихия, которой я, став настоящим человеком этого жестокого века, мог отдаться целом и полностью — война. Причём война в самом примитивном её выражении. Рукопашная схватка.
Я рубился с рейтарами в чёрных доспехах, неизменно выходя с победой из каждой схватки. Они отступали перед моей физической силой, мало кто мог парировать могучие удары тяжёлого палаша. В конной сшибке не до фехтования, кто сильней ударил, тот порой и побеждает. И всё же нашёлся лишь раз достойный противник. Наши палаши скрестились раз, другой — всё без результата. Моей силе он противопоставлял ловкость в обращении с оружием, и в этом, признаю, превосходил меня. Мы обменялись ещё несколькими ударами, и снова не достигли результата. Противник попытался наехать на меня конём, но мой аргамак легко оттолкнул его и попытался укусить. Мы ещё и ещё раз сшибались как говорится грудью в грудь, рубили палашами, но всякий раз враг успевал защититься. Я же отбивал его контратаки, и тут же бил сам, не давая шведу опомниться. Мы ещё раз столкнулись, и удача была на моей стороне. Клинок дядюшкиного подарка врезался в шлем противника, отчего у того лопнул ремень и шлем слетел с головы, так сильно я ударил его.
Под шлемом оказалось знакомое лицо.
— Делавиль? — прохрипел я, хотя чего тут удивляться, французский наёмник ушёл с Делагарди и отметился в Ладоге, откуда его выбили сторонники третьего вора.
Воспользовавшись моим замешательством Делавиль попытался достать меня, но тут тело среагировало как будто само, без вмешательства разума. А может удар по шлему замедлил-таки француза. Я отбил клинок его палаша и рубанул от души в ответ. Отбив мой был так силён, что вражеский клинок отлетел далеко в сторону, Делавиль лишь чудом удержал его в руке. Впрочем это его не спасло. Удар моего палаша пришёлся по уже не защищённой шлемом голове. Клинок разрубил ему скулу и челюсть — в разные стороны полетели осколки кости и зубов. Изуродованный и скорее всего уже мёртвый или лишившийся сознания Делавиль повалился на шею своего скакуна, поливая её кровью из страшной раны.
Я сразу же выкинул его из головы, впереди были новые схватки с не менее опасными противниками.
[1]Лал или лалл, а также ла́лик — устаревшее собирательное название для большинства драгоценных камней алого, красного или кроваво-красного цвета: в основном, красной шпинели, рубина, граната (пиропа, альмандина и спессартина) или красного турмалина (рубеллита). Палаш князя Скопина-Шуйского, подаренный ему царём Василием был украшен гранатами
Густав Адольф рубил направо и налево. Он чувствовал себя настоящей карающей дланью Господа, несущей смерть неразумным московитам. Решили воевать по-европейски, гусар себе завели на польский манер — вот вам! Получите! Глядите, чего ваши гусары с доморощенными рейтарами стоят против настоящей европейской кавалерии. В бою всё решает выучка, и уж остготландцы показывали её, не смея ударить лицом в грязь перед самим королём. По той же причине его величество рубился в первых рядах, словно король-воитель древности, вроде Эрика Победоносного или Магнуса Сильного, доказывая, что достоин вести в бой таких людей.
