Конечно, такой риск может обернуться и разорением, это понимал и я, и князь Скопин, ничуть не хуже опытного купца Кузьмы Минина. Но и прибыль, если удача улыбнётся, будет такой, что и не снилась, с одной сделки не просто озолотиться можно, а, быть может, богаче турецкого султана или самого персидского шаха стать. Так что остаётся полагаться на рисковых купцов с востока, да только если и придут они, то когда, бог весть.

— Придётся тех копейщиков твоих беречь, — вздохнул Пожарский, — раз коней для них с гулькин нос.

Он ясно намекал на то, что толку от них не будет. Игрушка для насмотревшегося на гусар в Литве молодого воеводы — не более того. А ведь людей не хватает, особенно опытных в конном бою.

— Кони у свеев у самих не очень хороши, — заметил Репнин, чтобы как-то сгладить резкие слова Пожарского, — они их в прусских землях берут да у себя, потому и полагаются в первую голову на пешие рати с пищалями да долгими списами.

— Они на Москве много добрых коней взяли, — заявил Мосальский, — тех, что после Коломенского ляхи побросали на поле. Тогда богатый был улов по конской части. Их всех в царёвы конюшни загнали и там держали, теперь, поди, на них свейские воеводы только и разъезжают.

И тут я вспомнил, как одаривал особо отличившихся дворян и детей боярских после Клушина и Смоленска конями добрыми и аргамаками. Двух вон даже Гране Бутурлину отдал, отправляя его в Калугу, уводить людей из-под носа у второго вора. Многие достались тогда калужским ратникам и немало рязанским людям ушло, а ведь оттуда Ляпунов слал дворян и детей боярских. Отнимать у них коней, тем более полученных после боёв с ляхами никто бы не стал, но к рязанских ратникам теперь нужно присмотреться повнимательней. Хотя и создавать перевес в выборных полках, отдавая предпочтение какому-то одному городу, я бы никогда не стал. Исключением мог быть разве что Смоленск за долгие полтора года воистину героической обороны от армии Сигизмунда, однако как раз оттуда если и приезжали дворяне да дети боярские, то на совсем уж дурных конях, что годились разве что для самопальщиков. Иные же смоляне шли в пешую рать, не чинясь, знали, что такое затяжная и жестокая война побольше других. Они и перед простыми стрельцами и посадскими людьми из солдатских полков не заносились, ведь рядом с такими же в Смоленске на стенах плечом к плечу стояли, отражая штурмы.

[1] Конский ремонт (от фр. remonte — «замена, вторичное снаряжение лошадей»: м., фрнц. re — пере, и monte — посадка, то есть — верховая езда) здесь замена выбывшего из строя конского состава.

За пару дней до начала Великого поста в Нижний Новгород вернулся келарь Авраамий с отрядом знакомых мне гишпанцев из Данилова монастыря. Было их пять десятков, но не пятьдесят человек, а немного меньше. При них четыре десятника, которых звали кабо, а пятым, отборным, командовал сам капитан Тино Колладо. Сопровождал их невеликий, но сильный и хорошо вооружённый отряд архиерейских детей боярских.

— Больше, прости уж, княже, — заявил Палицын, — Данилов монастырь дать не смог. И так отправили, почитай, всех, кто у них были. Ежели осада приключится, на стенах иноки стоять будут.

Гишпанский капитан узнал меня и широко улыбнулся, словно старом знакомцу. Был он вообще человек с располагающей к себе внешностью, вот только не хотел бы я иметь его своим врагом. При нём находился немолодой уже, но сохранивший силу воин, носивший поверх утеплённого кургузого кафтана, кирасу, а на плече его лежал длинный, явно двуручный меч.

— Это командир драбантов, — представил его Колладо, — Михаэль Дюран.

Тот вежливо поклонился, но в разговор вступать не стал, предоставив говорить своему командиру.

— И зачем же надо было звать нас в такую даль, ваша светлость? — спросил у меня Колладо, которого явно мучил этот вопрос с тех пор, как к игумену Данилова монастыря приехал Палицын и передал мою просьбу.

— Ополчение будет сражаться со шведами, — ответил я, — а их пехота очень хороша в поле, в отличие от русской. У нас уже готовят людей для сражения пиками, но мало толковых командиров, которые могли бы обучить их. Вот для чего вы мне понадобились.

— Значит, и платить даже простым солдатам будет порцию кабо, — тут же принялся торговаться Тино Колладо, при этом с самой обаятельной улыбкой. — А кабо станут платить как альферезу.

— А себе ты, капитан, — усмехнулся в ответ я, — не меньше чем полковничью порцию намерил.

Вопросительных интонаций в моей фразе не было, и Тино Колладо не стал ничего отвечать. Нужды не было.

— Смотри, капитан, — грозно глянул я на него, — платить вам будут хорошо, но спрос — велик. Не просто обучите нам пехоту нового строя, но пойдёте с ними в бой офицерами.

— За то особая плата причитается, — не моргнув глазом, заявил Колладо.

Опытного наёмника ничуть не смущала возможная гибель в бою — это часть его работы, с которой он давно уже смирился.

— Будет и особая плата, — кивнул я.

Как ни странно, но гишпанские солдаты и десятники пришлись ко двору. Пускай и были они католиками, но солдаты приняли их. Хотя бы и потому, что ругались они совсем не обидно для русского уха, на немецком и испанском, вроде и понятно, что обругали тебя ругательски, но коли ни слова не понял, так всё как с гуся вода. Зуботычины работали лучше, но кулаки крепкие и у своих десятников с сотенными головами, на что обижаться, только зубы береги коли бестолковый и понять не можешь, чего от тебя надобно.

Сам капитан или по-испански альферез, Тино Колладо вообще мог за своего сойти, благодаря густой курчавой бороде, если б не одевался в европейское платье, основательно утеплённое, конечно. Особенно удивили меня шапки, вроде знакомых мне балаклав, с вырезом под всё лицо. Их носили под шляпами и благодаря им испанцы даже на самом лютом морозе не оставались без ушей. В сапоги или вязанные чулки, которые они носили вместо длинный портов, испанцы набивали целые пуки соломы, тоже для тепла. Многие из испанцев вместо туфлей носили войлочные чулки до колена, напоминающие валенки.

Из десятников-кабо больше всех полюбился нашим солдатам высокий и какой-то нескладный Грегорио, которого сразу переименовали в Григория, а после и в Гришу. А всё потому, что трезвым его никто не видел, хотя и совсем уж пьян он не напивался, но людей учил с какими-то шутками-прибаутками на испанском и немецком, часто смеялся, заражая своим смехом и остальных. Правда, расхлябанности не допускал и кулак его многие из сперва недооценивших вечно нетрезвого десятника пробовали на своём лице регулярно, покуда не привыкли уважать его. И всё равно именно за привычку быть под хмельком он был наших солдатам как-то роднее остальных. Ему даже прозвище дали Хмельницкий, которое ему очень подходило.

Обучение шло в Великий пост с утра до вечера, и потому топтавшим утрамбованный снег солдатам особым дозволением протопопа Саввы, было разрешено скоромиться, даже в самые строгие постные дни. Силы людям нужны, а на пустых щах да пшённой каше с постным маслом их по-настоящему не восстановишь. Мясо нужно, хотя бы и солёное, пускай бы и совсем немного.

Литовцы под командованием Рекуца натаскивали конных копейщиков. Было это дело сложное, ведь даже ездить колено к колену дворяне и дети боярские не умели. Совсем другая тактика была у них на поле боя. А переучивать опытных вояк дело сложное. Это ж не новики, что впитывают воинскую науку как губка, а люди бывалые, знающие как надо драться в конном строю. Их приходилось именно переучивать, и дело шло туговато. Рекуц и остальные литовцы, что прежде в гусарах служили, не жаловались, однако ни о каком смотре в ближайшее время и говорить не было смысла.

Пришлось, несмотря на отсутствие жалоб, вмешаться мне самому.

Для малого смотра, которые, обыкновенно, устраивал только солдатским полкам, не трогая кавалерию — ни конных копейщиков, ни сотни, ни даже самопальщиков, оказавшихся кем-то вроде драгун, то есть ездящей пехотой, — я выбрал морозное утро первого дня Великого поста. Отстояв служу и причастившись вместе с другими начальными людьми конных копейщиков, среди них были все литовцы, исправно ходившие в храм, чтобы никто не заподозрил их в том, что они католический или, не приведи Господь, лютеранской веры придерживаются, я направился вместе со всеми на утоптанную заранее площадку. Там уже конюхи выводили коней, чтобы те после тёплых конюшен не позаболели на морозе. На нас конюхи поглядывали едва ли не с открытой неприязнью, не желая гонять любимых лошадок своих в такую холодину. Заболеть зимней лихорадкой, как я понимаю, так в это время называли воспаление лёгких, конь может точно так же как человек, и помереть от неё может также легко.