С этим никто спорить не стал, однако и земские воеводы и не ставший пререкаться Ляпунов, оставшийся съезжим воеводой, хотя в недавней битве командовал всей поместной конницей, довольны само собой не были. Но нельзя же всем угодить, даже таким ценным союзникам как тот же рязанский воевода, приходится принимать и непопулярные решения и тот же Ляпунов, уверен, это отлично понимает.

Так уже сильно после Троицына дня[1] ополчение, в которое из земских отрядов вошли только стрелецкие приказы, возглавляемые Трубецким, отправилось к Москве. Трубецкой, к слову, на военных советах предпочитал помалкивать, ведь его стрельцам в грядущей осаде столицы, а возможно и только Кремля, выпадала роль второстепенная. Основную лямку будут тянуть полки нового строя и посошная рать, стрельцов же и вовсе можно будет по слободам распустить, да поручить им наведение порядка в городе. Отвлекаться на это у нас времени и сил не будет. Так что несмотря на то, что князь Трубецкой шёл к Москве с ополчением, вряд ли ему удастся там снискать хоть какую-то славу. Он это понимал и теперь, наверное, усиленно думал, как бы ему выбиться в спасители отечества, встав наравне если не со мной так с князем Пожарским уж точно.

Но пока о его амбициях и о ненависти князя Рощи Долгорукова думать рано, есть более насущные вопросы. К примеру, как брать Кремль, где засел Делагарди. Я уверен, что Москву вы возьмём под контроль легко и быстро, нет у моего бывшего друга сил, чтобы драться за такой большой город, а пустить его по ветру снова он уже не рискнёт. Да и у Семибоярщины не достанет людей для обороны. А значит Москва уж, считай, наша. Разве только кроме Кремля они ещё в Китай-городе с его стеной сумеют удержаться да и то вряд ли. Но что делать после, на этот вопрос у нас ответа не было.

— Надо было брать свейский стан, — настаивал Василий Шереметев, — у них там пушки большого государева наряда стоят.

— И что же, — просил у него я, — палить после станем из них по кремлёвским стенам? Хорошо ополчение, что Кремль накануне Земского собора обстреливает.

Конечно же, никто всерьёз не предлагал устраивать штурм Кремля с обстрелом из пушек. Даже если б нам удалось захватить большие орудия, которые присвоил себе Мансфельд, стрелять из них по Кремлю никто бы не решился. А значит остаётся только длительная осада, придётся брать крепость измором и вести переговоры с Делагарди.

— Более всего мне бы хотелось, — открыто заявлял я на каждом военном совете, что мы собирали, — чтобы свеи убрались из Москвы сами. Скатертью дорога. Если не будет в Кремле Делагарди с его солдатами, так бояре тут же передумают меньшому брату свейского короля крест целовать, и тогда уже Густав Адольф будет обычным хищником, без каких-либо прав в нашей земле.

Все обещания моего царственного дядюшки пошли прахом после его низложения и пострига, так что мы шведам вроде как ничего не должны, и если Делагарди покинет Москву, пускай бы невеликий корпус его уйдёт с оружием, пушками, развёрнутыми знамёнами и под барабаны, никаких оправданий для войны у Густава Адольфа не останется. Он разве что в Великом Новгороде засесть сможет, ведь там сейчас вроде как республика, которая Москве не подчиняется вовсе. Вот такого союзника он поддерживать может, права же его младшего брата на русский престол растают словно дым, как только Делагарди уйдёт из Москвы. Именно поэтому, несмотря на голод и нужду, что, как доносят, царит в Кремле, мой бывший друг оттуда ни за что не уйдёт. Ведь сам король должен прийти ему на помощь, на это вся его надежда.

— Выходит, — проговорил князь Куракин, — придёт вся наша силища к Москве и снова встанет, так что ли? Мешкотно ты как воюешь, Михаил Василич.

— Потому и был я против того, чтобы к Москве идти, — напомнил я, — да только ты, Андрей Петрович, с Шереметевыми да с другими-прочими только про Москву и кричал ещё в Нижнем, а после в Ярославле. Теперь же так вышло, что приходится к Москве идти да только что там делать неведомо.

— Да как же неведомо, — не слишком-то весело усмехнулся князь Мосальский, — переговоры станем вести с Делагарди да с Семибоярщиной.

— И ждать, — добавил Пожарский.

— Чего ждать-то? — спросил у него удивлённый Куракин.

— Когда сам король свейский в гости пожалует, — вместо него ответил я. — А ежели побьём его, так не останется надежды у Делагарди и уйдёт он из Кремля со своими ратными людьми.

Как ни хотел я избежать повторения событий Смутного времени, которые я помнил по урокам истории, но всё как будто возвращалось на круги своя. Придётся биться с врагом, идущим на выручку засевшим в Кремле интервентам. Но только теперь это будет не знакомец мой гетман Ходкевич, но сам шведский король Густав Адольф со всей своей армией. А это сила великая, и я побаивался её, несмотря на успех под Торжком, и то, что в запасе у меня осталась ещё парочка пренеприятных сюрпризов, которые я собирался преподнести шведскому королю.

[1] В 1612 году Троицын день выпадал на 31 мая

И ведь прав оказался Куракин, вышло всё именно так, как он говорил. Всё наше великое войско, ополчение и земские отряды, встало под Москвой, и на том дело и застопорилось. Просто потому, что осаждать запершихся в Кремлёвской крепости шведов и ту самую Семибоярщину с их многочисленными сторонниками, что звала на московский престол королевича Карла Филиппа, мы могли, а вот взять Кремль у нас уже никак бы не вышло. А ведь сперва дела наши шли как будто даже хорошо.

Оставив земских воевод вместе с Ляпуновым, стеречь шведский лагерь, ополчение, пополнившееся лишь московскими стрелецкими приказами, двинулось дальше к Москве. Тверь открыла перед нами ворота, воеводствовал там Никита Барятинский, младший брат князя Якова Барятинского, сложившего голову под Клушиным. Несмотря на то, что брата его я знал хорошо и ценил, Никита не спешил поддерживать наше ополчение. Ведь второй по старшинству после Якова брат его, Фёдор Борец, сейчас сидел в Новгороде Северском, назначенный туда воеводой ещё вторым вором и на чьей он стороне вообще нельзя было понять. Третий же брат Михаил сидел в Москве, как говорят, он поддерживал моего царственного дядюшку до самого его пострига, и теперь судьба Барятинского была незавидна.

И всё же сопротивляться такой силе, как наше ополчение, да ещё и существенно подкреплённое московскими стрелецкими приказами, разорённая Тверь, на чьих землях ещё пару лет назад шла жестокая война с ляхами и литвой, желавшими возвести на московский престол второго вора, уж точно не могла. Поэтому город отворил нам ворота и навстречу выехал сам князь Никита Барятинский вместе с лучшими людьми. Он нарочито отказался от брони, лишь саблю на пояс прицепил, нельзя же князю вовсе без оружия быть.

— Тверь челом бьёт тебе, князь Михаил, — первым обратился он ко мне, выказывая всё возможное уважение. — Готовы принять тебя и ополчение русское, но кормить-поить столько народу не имеем возможности. Тверской уезд весь пуст, крестьянишки и людишки все посечены и разорены до конца.

— Я видел Тверь в семнадцатом,[1] — кивнул я. — Помню, что немного от неё осталось тогда.

Фраза вышла двусмысленной, я как будто угрожал Барятинскому, но исправляться не стал. Ведь именно князь Скопин тогда ещё вместе с Делагарди брал штурмом Тверь, выбивая оттуда воровских людей, ляхов и литву. И тогда, как подсказывала мне память князя, от известной части города и правда мало что осталось. Сражение было жестокое, не пощадили даже укрывшихся в Белой Троице, такова была лютая ненависть в той войне. Да и сейчас она не теряет накала.

— Времени терять и сидеть под Тверью не станем, — добавил я. — Дадим отдых людям и коням и двинемся дальше к Москве.

Эти слова Барятинскому понравились куда больше, ведь проторчи ополчение под Тверью столько же, сколько в Ярославле, мы бы точно окончательно разорили весь уезд. Даже притом, что платили бы честно, из серебра муки на намелешь, а хлеба взять попросту неоткуда.