В том бою на реке Кичке не было победителей или побеждённых. Он просто закончился. Сперва ушли всадники поместной конницы, осаждавшие так и не сдавших позиций и продолжавших крепко стоять свейских пеших солдат. Когда у татар подошли к концу стрелы, они первыми вышли из боя, за ними поспешили и дети боярские. Кони притомились после нескольких часов скачки и рубки, а ведь войску ещё к Торжку уходить, как бы скакуны спотыкаться от усталости не начали. Мало у кого из детей боярских заводные кони есть, почти у всех лишь один, и для боя и для дороги.

Почти по той же причине сошла на нет и жестокая конная рубка на правом берегу Кички. Люди просто устали убивать друг друга. Даже у ненависти бывает свой предел, и до него дошли русские со шведами, дравшиеся на топком речном берегу не один час. Руки опустились сами собой, и две конных рати разъехались, давая друг другу уйти. Этот бой ничего не решал, время для ненависти, что сжигает нутро, ища выход, что толкает убивать и убивать, покуда рука саблю держит, ещё придёт. Не сегодня, но скоро. А пока князь Лопата Пожарский вместе с Иваном Шереметевым уводили людей от Кички. Де ла Вилль же приказал шведским кавалеристам отступать к мосткам, а хаккапелитам переходить неглубокую речку вброд.

Так закончился бой на Кичке. Жестокий, кровавый и по большому счёту бессмысленный, потому что ничего кроме потерь обеим войскам он не принёс. Если не считать чести, за которую и дрались в тот день дворяне и дети боярские.

После него выборные люди к Пожарскому больше не ходили, не требовали ещё одного боя. Крови на Кичке нахлебались все так, что надолго хватило. Аж до самой Твери.

[1] Сажень «мерная» (она же поздняя «маховая») = 2,5 аршина = 40 вершков ≈ 177,7 см — стандартная русская мера до введения «казённой» сажени

«…у Твери сеча велика бысти», такими словами начал своё описание сражения под стенами Твери келарь Авраамий в своей книге, которую написал в стенах Троице-Сергиева монастыря. Он начал труд свой ещё в Ярославле, но ни с кем не делился не то что его промежуточными результатами, даже никому не говорил о нём. Однако именно эти слова как нельзя лучше подходили к тому жестокому сражению, что прогремело под Тверью в середине августа семь тысяч сто двадцатого года от Сотворения мира.

Началось всё спокойно, даже размеренно. Подошедший-таки к Твери авангард генерала Книпхаузена, с которым несколько раз сталкивался князь Пожарский со своей конной ратью, однако всерьёз задержать его так и не смог, остановился в богатом селе Медном, которое раскинулось на обеих берегах реки Тверцы. Мне предлагать укрепить его, сделав передовой крепостью на пути шведской армии, однако я, поразмыслив, отказался от такого решения.

— Не стоит нам силы дробить, — заявил я воеводам. — И так в Москве уже людей оставили, коли снова подробим войско, так нас запросто по частям побьют.

Многие были со мной под Смоленском, когда во многом из-за того, что Сигизмунд Польский разделил свою армию, нам удалось одолеть его. Держись он единым кулаком, бог весть как бы дело пошло. Повторять его ошибку я не собирался, и потому укреплял как мог ближние окрестности Твери, готовясь дать там решительный бой Густаву Адольфу.

Сама Тверь должна стать нашим последним оплотом обороны. Именно на её стенах поставили самые мощные пушки, захваченные после битвы под Торжком. От них мало толку в полевом сражении, слишком уж медленно перезаряжаются, да и громадные снаряды их эффективны против укреплений, а не против шагающего по полю боя врага. Даже в пехотный полк из такой большой пушки можно разве что случайно попасть. Подавлять вражеские батареи с их помощью тоже сложновато, по той же причине, да и против земляных укреплений громадные ядра таких пушек почти бесполезны. Это не гуляй-город крушить, шведы умеют строить укрепления, против которых мало эффектны все орудия кроме разве что мортир. Вот только мортир у меня и не было. Скажут своё слово большие пушки если всё пойдёт совсем скверно и начнётся осада — вот тогда-то они и покажут на что способны, но я искренне надеялся, что до этого не дойдёт, и сделал для этого как мне тогда казалось всё возможное.

Вместо малых крепостиц я приказал строить укреплённые только спереди реданы и флеши,[1] соединённые друг с другом валами, укреплёнными кольями. Валы получились невысокие, но и чтобы такие взять врагу придётся хорошенько постараться. Конструкцию укреплений я почерпнул из книги принца Оранского, которую мне читали ещё в Литве, и памяти своей прошлой жизни, на военной кафедре нам рассказывали о них, пускай и не слишком много, всё же готовили артиллерийских офицеров. Применить такие в Коломенской битве я не мог, потому что тогда поле боя готовил князь Хованский, который ни о чём подобном просто не знал, я же торчал в Москве и праздновал вместе с царём новый год. В укрепления посадили стрельцов, им там воевать привычней будет, и поставили всю нашу артиллерию, кроме полковых четвертьфунтовок, которые катают вместе с пехотой. Укрепления эти перекрывали тракт, ведущий из Медного к Твери, ведь другой дороги нет, и наступать шведы будут именно оттуда.

Вернувшимся конным ратникам князя Пожарского устроили приём как самым настоящим победителям. Не важно, что сделать они смогли немного, но ведь задержали шведов, да и побить их смогли не раз. А что крови это стоило православной, так ведь война — без кровопролития никак. Ратников на несколько дней отпустили в Тверь, каждому щедро заплатили за поход, поэтому им было на какие шиши разгуляться в городе.

Один лишь князь Пожарский, несмотря на приём, остался мрачен. От награды отказался, попросив разделить её между меньшими воеводами, и попросил меня о разговоре.

— Понял я теперь, — первым делом сказал мне князь, — отчего так опасаешься ты свея. Силён он, зело силён. Я вот бился с ним сколь раз, и силой и обманом взять пытался, а он прёт да прёт. И это ведь не главные силы его, Михаил, это ж только передовой полк.

— Ты много сделал, Дмитрий Михалыч, — заверил его я, ничуть не кривя душой. — А что остановить не смог, так и приказа такого тебе не было, и не смог бы ты даже со всей конной ратью остановить передовой полк. Разве что положил бы всех в большой сече, так от того толку бы не было никакого.

— Была сеча на Кичке, — возразил Пожарский, — большая и кровавая. Войско свейское разделилось, на одном берегу конные на другом пешие. С обоих концов били его мои люди, а всё без толку. В тылу пехота стоит, на переднем краю конница с нашей рубится. Кичка та кровью текла, по трупам её, говорят, после перейти можно было, ног не замочив.

— И чем всё кончилось? — спросил я, хотя и отлично знал всё из его же отписки, которую гонец доставил через несколько дней после того боя.

— В тылу свейском татары расстреляли все стрелы да и ушли, — ответил Пожарский, ему надо было выговориться, и я не прерывал его, — а с ними поместные, не сумев побить да потоптать свейскую пехоту. На другом же берегу просто разошлись, устали убивать друг друга, и отступились. Наши прочь от Кички, а свеи на свой берег.

— Знать, надоумил Господь вас, — решительно заявил келарь Авраамий, который тоже присутствовал на встрече, — потому как без толку кровь лить даже лютеранскую Господу неугодно. Ты, Дмитрий, людей сберёг и привёл, сколь Господь попустил, обратно к Твери, чтоб и дале свеев злокозненных бить.

— Может и так, отче, — кивнул ему Пожарский, — может и так, да только бить их одной конницей да самопальщиками не выйдет. Прав ты был тогда, в Нижнем, Михаил, когда пехоту у нас заводить стал совсем новую. Я тогда грешным делом сомневался, считал, она супротив ляхов с их конницей хороша да и только, а свеев и так побьём. Но теперь вижу, прав ты был, нет у меня более в тебе сомнений. Прости меня, Михаил, что были.

— Не за что тебе прощения просить, Дмитрий Михалыч, — такие разумные слова дались мне непросто, как бы то ни было, а слышать, что в тебе сомневаются не слишком приятно, — сомневаться с воеводе своём всегда надобно, и не слепо идти за ним, но доверяя, своим разумом понимать приказы, решать оправданы ли они или же, быть может, воевода по глупости или же по какой иной причине войско к гибели ведёт.