Вся комната пропахла кровью, матрац на кровати, которую я делил с обнажённой блондинкой, стал тем самым жутким болотом из моего кошмара. И кровь на нём была не моей. Она принадлежала моей спутнице. На теле красивой женщины, с кем делил постель прошлой ночью, я видел глубокие колотые раны. Их нанесли с немалым мастерством, что я сумел оценить даже в том сумеречном состоянии, в каком пребывал, вырвавшись из власти кошмара. Били расчётливо, насмерть, так что жертва истекла кровью за несколько секунд. На шее, под грудью, на животе и в районе паха несчастной зияли неширокие, но явно глубокие раны. И большая часть крови пролилась на меня — ведь я едва не прижимался к мёртвой женщине.

Наверное, только благодаря фронтовому опыту я не впал в панику. Не отбросил в сторону кинжал с чёрным клинком. Такие были редкими трофеями во время войны — их носили бойцы особых отрядов альбийской армии, диверсанты, чья задача действовать в ближнем тылу врага. Уверен, что именно им нанесли смертельные ранения блондинке.

Сев на кровати, я успокоил дыхание и решил для начала собрать мысли вместе. Не получилось. Я отлично помнил себя, чем живу, над какими делами работал в последнее время. Но вот ближайшее прошлое будто пресловутая корова языком слизала. Мне лишь смутно знакомым казалось лицо мёртвой блондинки, лежавшей со мной в одной постели. Я не представлял, где оказался и каким образом. По памяти будто ластиком прошлись, начисто стерев события. А ведь они были очень важны — в этом я уверен на все сто.

Оставив в покое непокорную память, я направился в ванную комнату, прошлёпав голыми пятками по полу. Одежды на мне было не больше, чем на моей мёртвой спутнице. Кинув альбийский кинжал в раковину, я пустил холодную воду и несколько раз умылся, стараясь не слишком сильно шуметь. Как будто боялся разбудить оставшуюся в постели женщину, хотя и понимал — её уже мало что сможет поднять на ноги. С лица кровь удалось смыть довольно легко, а вот с кистей рук и предплечий пришлось отдирать её присохшую ногтями, оставляя на коже длинные царапины.

Не скажу, что привёл себя в порядок, но хоть в какой-то божеский вид, осталось одеться, и пора покидать столь неуютную комнату. Одежда моя валялась рядом с кроватью, по счастью на исподнем, брюках и сорочке с пиджаком не осталось следов крови. Натекшая с постели лужа была в опасной близости от моей одежды, но мне повезло. Кинжал я обмотал куском ткани, отрезанным от простыни, и спрятал в карман. Отмыть воронёный клинок до конца не удалось, но орудие преступления надо забрать с собой. Шляпа и плащ обнаружились в небольшом коридоре. Что самое удивительное, на той же вешалке обнаружилась и наплечная кобура с верным «Мастерсон-Нольтом» и парой запасных магазинов.

Пока одевался, прикинул, где могу находиться. Скорее всего, это недорогие меблированные комнаты. Такие сдают внаём в сотнях громадных жилых зданий нашего урба. Именно эта комната, почти уверен, была из тех, что облюбовали влюблённые парочки или изменщики-мужья, которым негде больше предаться любовным утехам. Ещё, конечно, были не самые дорогие, но и не совсем уж дешёвые проститутки, но об этом я старался не думать. Даже на фронте я не был охотником до продажной любви.

Ключ от комнаты нашёлся в кармане плаща, и я уже хотел вставить его в замочную скважину, как на дверь обрушились удары.

— Откройте, полиция! — раздался голос с той стороны, и я понял, что подставили меня весьма грамотно. Но всё же кое в чём неведомые враги просчитались, не учли некоторых особенностей моего организма, изменённого во время войны алхимиками.

Не став дожидаться, пока ажан (или ажаны, что скорее) высадит дверь, я бросился к балкону. Принимать бой с полицией не входило в мои планы. Балкон оказался небольшим, в исталийском стиле, огороженным кованой оградой мне по пояс. Но что самое неприятное, от одного взгляда вниз у меня дух захватило. До земли было никак не меньше полусотни этажей. Это ничуть меня не удивило — по всей видимости, меня подставляли профессионалы, точно всё рассчитавшие, и уж они бы точно не дали мне возможности легко покинуть квартиру через окно или балкон. А значит, у меня только один путь побега — наверх.

Не без внутреннего трепета под аккомпанемент барабанного стука в дверь, от которого та содрогалась, будто в ужасе, я забрался на кованую ограду, выпрямился, стараясь не думать о том, что случится, если потеряю равновесие, и дотянулся до балкона этажом выше. Благословите, Святые, перенаселённость урбов, желание застройщиков как можно больше впихнуть на небольшую площадь, и невысокие потолки! Я подтянулся и не без труда, но всё же сумел забраться на балкон этажом выше. К счастью, шторы на окнах были плотно задёрнуты, и даже если кто и находился внутри, моё короткое вторжение оказалось незамеченным. Я забрался ещё выше, и на следующем балконе мне несказанно повезло. Прочная труба водостока, гладкая парой этажей ниже, здесь крепилась к стене, и я смог почти без труда вскарабкаться по ней до самой крыши.

А там моей удаче пришёл конец. К сожалению, труба оказалась ниже обреза крыши, что вполне закономерно. Пока карабкался, уповал на разгильдяйство строителей, но не тут-то было — водосток смонтировали правильно. Значит, придётся снова рисковать, пытаясь забраться на крышу. Став правой ногой на крепление, я отпустил руки и как мог быстро закинул левую на широкий раструб водостока. В этот миг удача окончательно повернулась ко мне спиной, я понял, что теряю равновесие и начинаю заваливаться назад. Ухватиться было не за что, и я без толку шарил руками в воздухе, уже понимая, что мёртв.

Есть такое жуткое ощущение. Оно приходит на фронте с опытом. Я видел его в глазах обречённых. Ярче всего оно, конечно, читалось по лицам дезертиров, насильников и прочей сволочи, которую приходилось выводить в расход сразу после короткого заседания трибунала. Столь же часто оно горело в глазах раненых в госпиталях, тех, кого выносили в особые палаты для умирающих, а когда и просто под навесы, растянутые на улице. Морфия и сил магов-медиков не хватало даже для срочных операций, что уж говорить о тех, кто скоро скончается и сам. А вот сейчас это ощущение накрыло меня с головой, захлестнуло, будто океанская волна.

Но умереть в тот день мне было не суждено. Чьи-то крепкие руки схватили меня за предплечья и легко втащили на крышу. Я растянулся на мокром холодном бетоне, глядя в небо и пытаясь понять, на каком свете нахожусь — на этом или уже на том.

В реальность меня вернуло нависшее лицо в сине-чёрном кепи войск противовоздушной обороны.

— Сдавайся, шпиён, — услышал я, а затем ощутил довольно чувствительный пинок ботинком по рёбрам. — Вставай и говори, за какой надобностью полез к нам на пост?

Конечно, здание высокое, и на его крыше стоят зенитные пулемёты на случай атаки в неба. Посты никто не снимает, помня вероломные нападения предыдущей войны, когда ноты и ультиматумы вручались буквально за часы до того, как на города падали первые бомбы.

Подняться на ноги я смог сам, но тут же повело в сторону, и одному из тесно стоявших вокруг солдат пришлось хватать меня за локоть, чтобы я снова не растянулся на крыше.

— Слаб шпиён стал, — заявил тот же боец, а точнее шеф-капрал, что первым склонился надо мной, и, скорее всего, угостивший ботинком по рёбрам. — От одного удара сомлел, как девица.

Остальные заржали, будто кони. Конечно, с развлечениями на крыше высотного здания туговато — рады и такой шутке. Тем более когда шутит командир.

— Ну, выкладывай, вражья морда, с чем к нам пожаловал! — насел на меня шеф-капрал. — Или ещё пару раз угостить — так мои ботинки завсегда готовы!

— Я не шпион, — сумел выдавить я из себя. Как ни странно, голос был хриплым, а слова приходилось едва ли не выплёвывать. — Не шпион, — повторил я. Близость смерти ещё туманила разум, и даже удар ботинком по рёбрам не привёл меня в себя.

— Так-с, — резюмировал капрал, — запираемся, значит. Ну-ка, подержите его, ребятки, сейчас я прочищу ему мозги. Пара хороших оплеух и не таким разум возвращала.