Выпив ещё стопку, князь некоторое время думал, потом хлопнул ладонью по столу.

— Решено! Напишу тебе приказ, дабы Рейнсдорп не мешал. Сам понимаешь, что уничтожение орды я не одобрю, но необходимость наведения порядка пропишу. До приезда нового командующего как раз управишься. А далее дело будет сделано. Однако в Петербурге я добьюсь одобрения твоего проекта. И вообще, здесь и на Кавказской линии надо многое менять. Завтра мой адъютант ознакомит тебя с обстановкой. Может, чего посоветуешь?

Мы ещё долго сидели с князем, обсудив множество вопросов, касающихся ситуации в стране. Умный человек! По нынешним временам большая редкость, когда военный способен мыслить глобально.

Голицын гостил у меня два дня, и когда он уехал, у меня появился оптимизм, что ситуация в будущем начнёт меняться. Пётр Михайлович точно сможет достучаться до Екатерины. Тем более он готов взять ответственность на себя. Что крайне редко по нынешним временам. Обычно чиновники ищут место потеплее, где можно воровать и желательно безнаказанно.

Когда через три месяца я узнал, что Голицына убили на дуэли в Москве, то сначала не поверил. Как? Человек такого ума и харизмы, генерал — и вдруг убит на дуэли. Чуть позже фон Бер прислал более детальное описание произошедшей трагедии. Всё сразу встало на свои места. Заодно увеличился мой список претензий к Потёмкину[29].

Кабинет императрицы Екатерины II в Зимнем дворце в начале лета выглядел особенно светлым и просторным. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, стояла по-настоящему тёплая погода. С утра пригревало так, что форточки держали открытыми. В комнату вливался свежий воздух, смешанный с запахом молодой листвы и Невы. Государыня сидела за секретером красного дерева, недавно подаренным Потёмкиным, находя его особенно изящным и одновременно удобным. На нём ничего лишнего: чернильный прибор с серебряными фигурками, подставка для бумаг, настольные часы в деревянном корпусе и раскрытый блокнот для записей.

Одну стену почти полностью занимала карта Новороссии и фактически аннексированного Крыма. Академии наук пришлось постараться, чтобы исполнить приказ правительницы. Несколько стульев с высокими спинками, обитых сиреневым сукном, узкий зальный диван у противоположной стены да этажерка с книгами — вот и всё убранство. Пол из добротного паркета, натёртого до тусклого блеска, прикрывал огромный ковёр с высоким ворсом, в котором тонула ступня. В этом кабинете не принимали послов и не устраивали балов. Здесь работали.

Императрица держала в руках свежий номер «Литературного вестника» — тонкую книжечку с сизой обложкой, которую ей доставили вчера. Она любила читать за кофе, поэтому утром ознакомилась с приложением к самой популярной газете страны. После чего решила поделиться прочитанным со своим ближним кругом.

На первый взгляд Екатерина была спокойна, даже благодушна. Она читала вслух, изредка улыбалась каким-то местам, делала пометки карандашом. Но те, кто знал государыню, заметили бы, что она излишне суетлива. Слишком часто она прерывалась, смотрела на гостей, клала и снова брала карандаш. А ещё слух резал усилившийся акцент правительницы, проявляющийся именно в минуты волнения.

Хотя в брошюре не напечатано ничего необычного. Вернее, крамольного. Просто какой-то юноша попробовал себя в эпистолярном жанре. Обычные путевые заметки с намёком на искренность и достоверность. Однако рассказы Ивана Белозёрова, неожиданно ставшего известным, буквально сразили высший свет. Особенно молодёжь и дам. Такое впечатление, будто столичная публика действительно живёт в другой стране, далёкой от России. Вроде ещё недавно придворные обсуждали зверства восставшей черни. Или для них стали откровением страдания простого народа? Ведь ранее было принято обсуждать исключительно дворянские проблемы.

В кабинете находились трое посетителей. Потёмкин, в марте удостоившийся титула светлейшего князя. А ещё ему на днях отправляться в Новороссию. Фаворит стоял у окна, заложив руку за борт мундира, поэтому непонятно, о чём он думает. Вроде сейчас пик могущества Григория Александровича. Однако место в сердце, а по сути — в постели императрицы, занял Завадовский.

Степан Шешковский, начальник Тайной экспедиции, человек с лицом, не выражавшим ровно ничего, сидел в кресле, сложив руки на животе. Рядом с ним расположился генерал-прокурор Сената князь Вяземский. Александр Алексеевич тоже не выказывал особых эмоций. Все трое ждали, когда государыня заговорит о деле.

— Как вам, господа? — наконец произнесла Екатерина, откладывая журнал в сторону. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Ещё этот молодой человек пишет стихи. Думаю, вы их читали. Фрейлины мне все уши прожужжали, восторгаясь молодым талантом. Только меня тревожат отнюдь не стихи и путевые заметки.

Она взяла со стола другую бумагу — плотный лист с сургучной печатью, уже вскрытый, и помахала им в воздухе.

— Это от Рейнсдорпа, из Оренбурга. Вести, доложу я вам, прелюбопытные.

Потёмкин повернулся от окна. Его крупное лицо с мясистым носом и губами бантиком не выражало особого любопытства. Но фаворит сразу изобразил заинтересованность. Вяземский чуть подался вперёд, опираясь на трость, а Шешковский, как всегда, замер. Глава экспедиции умел слушать и всегда отличался немногословностью.

— Что же сообщает губернатор? — спросил Потёмкин.

— А пишет он, Григорий Александрович, что наш любезный граф Шереметев совсем забыл, зачем его посылали в степь, — Екатерина взяла донесение и снова пробежалась по нему глазами. — Напомните-ка мне, какие обязанности были на него возложены?

Вяземский кашлянул:

— Ваше Величество, графу поручили командовать Орской крепостью. Охрана границы, обеспечение безопасности караванных путей, поддержание порядка в прилегающих землях. Исключительно военные вопросы. И только в пределах своего участка.

Князь немного волновался. Ведь именно он заступился за сына старого товарища, дав тому возможность предпочесть армию ссылке в деревню. И общество одобрило выбор графа, хотя в столице у него достаточно недоброжелателей. Зато теперь именно генерал-прокурор имеет отношение к проделкам Шереметева, пусть и косвенно.

— Исключительно военные, — повторила императрица. — И только в пределах своей крепости. Пусть с окрестностями. А что видим мы? Граф взял на себя обязанности губернатора, судьи, а теперь ещё и землеустроителя!

Екатерина выпрямилась в кресле, хмуро оглядев присутствующих.

— К Шереметеву побежали люди. Не из окрестных деревень, заметьте, а из окрестных губерний! Из Самары, Симбирска, Тамбова и Уфы. Есть там и такие. За время восстания в Оренбургской губернии собралось множество беглецов. А теперь побежали новые. Пусть пока мало и людишек в основном ловят. Но Николай Петрович их принимает! Селит по пустующим деревням, выдаёт инвентарь, семена, скотину. Это что, его забота? Ему крестьян расселять приказано было? Более того, граф самовольно расширил русские пределы и начал осваивать левый берег Яика. То есть Урала.

Потёмкин нахмурился.

— Матушка, а много ли их пришло?

— Много ли? — Екатерина усмехнулась. — Да уже тысячи! Тысячи, Григорий Александрович! Рейнсдорп пишет, что за последние два месяца на другой берег Урала переправилось более тысячи человек! А сколько прошло тайно, лесами да оврагами, — тех, кого чиновники не заметили, и вовсе не известно.

Фаворит покачал головой.

— Тысяча за два месяца — это очень много. Такого наплыва беглых не было со времён прошлых бунтов.

— Вот именно! — произнесла императрица, не скрывая раздражения. — И кто эти людишки? Рейнсдорп пишет, что среди них множество замешанных в пугачёвщине или различных смутьянов, поджёгших поместья или убивших своих хозяев. Те, кто должен находиться на каторге! А они вольготно расхаживают по степи, благословляют Шереметева и называют его своим спасителем!