— Надо, — невозмутимо произнёс Владислав выступая вперёд.

Толстяк был хмур и сосредоточен. Он оглядел кипящий зал, и заговорил веско, по-деловому:

— Слушайте меня, люди. Да, дело непростое, девушку жалко, но никто не даст вам наказывать барона. Но есть путь, который сработает и всем будет хорошо. Пускай платит отступные. — По залу прошло недоумённое движение, но Владислав продолжал: — Мы всем миром, при свидетелях, стребуем с него виру. Большую. Очень большую — такую, чтоб у него перстни с пальцев послетали. Девочке будет такое приданое как боярыне. Такого в трёх деревнях не видали. Она на эти деньги сможет уехать, выучиться в городе, жизнь себе выстроить, любую, какую захочет. А для него потеря золота больнее любых вил, уж поверьте старому…

— Да ты что ж такое говоришь-то⁈ — ахнула Тихон.

— Деньгами⁈ — Демид аж задохнулся. — Такое и деньгами мерить⁈

— Это ж не корову у него стоптали! — крикнули сзади. — Это ж честь! Честь золотом не откупается!

Владислав пытался что-то втолковать про то, что честь честью, а жить девочке дальше на что-то надо, но его уже не слушали. Зал гудел оскорблённо, глухо. Для этих простых людей, живущих правдой и стыдом сама мысль повесить на случившееся ценник была хуже пощёчины.

И тут поднялся немолодой мужик с дальнего стола — тихий, я его почти не знал, он всегда молча ел и молча платил.

— Деньги, оно, конечно, хорошо, — сказал он негромко, и все обернулись. — Вы господа торговые, у вас всё златом мерится. Да только не всё. Вот ты Георгий. Ты человек уважаемый, важный. А ведь я видел вчера какими глазами ты глядел, когда Барон Джозеф к твоей дочке приглядывался. Вот тут, в этом самом зале. Скажи-ка нам честно: случись, не дай Свет, с твоей девочкой подобное… ты бы тоже репараций просил?

Стало очень тихо.

Георгий долго молчал. Желваки ходуном ходили у него под скулами. Потом он заговорил и голоса уже не сдерживал:

— Владислав. Ты человек рассудительный, я знаю. И всё, что ты сказал, разумно. Но я и народ понимаю. Нутром понимаю. Потому что если бы он к моей дочери вот так полез… пальцем бы её тронул! Я бы не посмотрел ни на кровь его, ни на род, ни на виру твою. Я бы его здесь и пришиб. Своими руками. Сам бы потом помер, но так бы это не осталось.

Зал выдохнул единым одобрительным гулом.

— Люди! Люди, послушайте! — Сергей наконец оторвался от стены. Голос его дрожал, но он говорил: — Порядок… есть порядок. Нужно писать барону Грегору. Жалобу. Официально, с печатью, со свидетелями — я всё оформлю, я нынче же сяду… Не будем принимать поспешных решений…

— Не будем принимать поспешных решений⁈

Голос ударил из угла — звонкий, ломкий, на грани визга.

Мариса стояла, вцепившись в столешницу, и глаза её, (здоровый и заплывший) горели на зарёванном лице злым огнём.

— Вы ЧТО⁈ — она обвела нас всех взглядом. — Бумагу⁈ С печатью⁈ Вы… вы хотите сказать, что это всё вот так и останется⁈ Он там дрыхнет сейчас! Отсыпается! А вы тут виру за меня считаете, печати ставите!.. — голос сорвался, её затрясло, слова пошли вперемешку с рыданиями, всё громче, всё бессвязнее — про то, что никому не нужна, про то, что все трусы, про то, что лучше б её собаки в овраге… — и это была уже настоящая истерика, некрасивая, захлёбывающаяся, от которой у взрослых мужиков каменели лица и опускались глаза. Молчали все. Но я видел, что это молчание как плотина, за которым скапливается бурный поток.

И тут от дверей раздался спокойный женский голос:

— И что здесь произошло?

Это была Елена.

Она вошла быстрым шагом, простоволосая, с дорожной сумкой через плечо, но по-прежнему ослепительная. — а за ней ввалились запыхавшийся Генка и прихрамывающий Ратибор с лютней за спиной. Генка, видно, нёсся всю дорогу туда и обратно: рубаха взмокла, грудь ходила ходуном.

Интересно, откуда ратибор прискакал? Я его вчера с вечера не видел.

Елена окинула зал одним цепким взглядом. Толпа, избитый на лавке, рыдающая девочка, и оценила обстановку быстрее, чем я успел бы её обрисовать.

— Я с ней поговорю, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Уведу и осмотрю. Ситуация деликатная и она не для мужских ушей. — Взгляд её прошёлся по мужикам, как холодная вода. — Макс, напои раненого тем зельем, что я оставляла для Тихона. И своё тоже можешь дать. Я потом его осмотрю, никуда он не денется. Мариса. Пойдём, милая. Пойдём со мной.

И Мариса, без споров, пошла за Еленой опустив плечи. Она всхлипывала, спотыкаясь, но пошла: Елена не тянула её, не обнимала, просто шла рядом, чуть впереди, открывая дорогу, и говорила что-то тихое, слышное только им двоим. Дверь задней комнаты закрылась за ними.

Мужики молча проводили их взглядами.

Секунду висела тишина.

— Ну, — сказал Демид. — Лекарка при деле, вот пускай свои женские дела и обсуждают. А мы, мужики… — он обвёл толпу взглядом, — а мы, пока суд да дело, сходим-ка к барону. Потолкуем.

— А жалоба Грегору… — начал было Сергей, но его голос потонул в шуме.

— И правда, чего ждать-то⁈ Грегор твой когда ещё приедет!

— А если этот нынче тихонько соберётся да уедет⁈ А через полгода — вернётся! С солдатами! Да со своими бумагами! Вот тогда точно управы не будет!

— Прижать его! Сейчас! Чтоб от страха обгадился! Чтоб знал: сунется еще и костей не соберёт!

— Прижа-а-ать гада-а!

Толпа развернулась к дверям всей массой — и удержать её не смог бы уже никто.

Я поймал Генку за плечо.

— Стой ты, куда!

— Прижать гада, — чётко ответил парень.

— Ну нет. Ты остаёшься.

— Макс!.. — он аж задохнулся от обиды.

— Слушай меня. — Я развернул его к лавке, где хрипел Виктор. — Здесь раненый. Здесь Мариса с Еленой. Кто-то должен быть при них надёжный, кому можно доверять. Если Виктору станет хуже, бежишь за нами со всех ног. Если кто чужой сунется к дому, орёшь так, чтоб на том конце деревни слышали. Понял? Это не в стороне отсидеться. Это, пост.

Генка посопел. Посмотрел на Виктора, затем кивнул насупленно, но твёрдо.

— Понял, покараулю.

Вот и верно, не хватало ему ещё лезть.

Пока толпа высыпала во двор, я быстро забежал в свою комнату и схватил сумку Антония. Нашёл там пару зелий, одно Еленино, второе оставшееся от Антония.

Посмотрел какого из них эффект сильнее. Вышло так, что зелье Антония было куда эффективнее. Жалко его запасы тратить, ведь уже не восполнить. Но зелья это лишь зелья. А Виктор, хоть и вредный, но человек.

Я вылил зелье в кружку и размешал с водой.

Подошёл к Виктору и протянул ему кружку. Едва не отшатнулся, напоровшись на его взгляд.

Он смотрел исподлобья, как на врага. Один его глаз почти весь был залит кровью потрескавшихся капилляров.

— Вот, это целебное зелье. Его еще Антоний готовил.

Виктор молча глядел на меня. Он кажется даже дышать перестал. Затем медленно принял кружку у меня из рук.

— Это целебное зелье, оно ускорит заживление ран.

Виктор молча кивнул, поморщившись от боли, затем выпил.

Николай стоял рядом, не глядя на рассасывающуюся толпу.

Я тоже стоял рядом, пытаясь решить для себя, что верно.

— Я здесь останусь, дождусь ответа Елены да с Виктором потолкую, давно пора бы, — сказал он, затем повернулся к стоящему рядом Анатолию. — Ты лучше сходи, да проконтролируй, чтобы они беду на себя не навлекли. Макс, ты тоже иди, но не суйся в толпу. Смотри и запоминай.

Николай остался с Виктором, а я, Анатолий, Сыч, Тихон с посохом и, увязавшийся за людьми, чем-то до крайности смущённый Ратибор, вышли на улицу следом за толпой.

От автора:

Всем привет! Я чуть приболел, поэтому глава вышла короче и в главе могут быть опечатки. Я завтра возьму день для отдыха, послезавтра выкладка продолжится как обычно

Интерлюдия 7. Горькое зелье