Почти все дела были закончены, и пора было собираться в путь. Осталось лишь одно напоследок и самое волнительное.

Когда я готовил зелье Назару, то было не до раздумий, и в доме Антония я искал только рецепт и ингредиенты. Теперь же я вошёл в этот дом иначе.

Старый травник, мой первый в этом мире учитель, завещал мне перед смертью всё своё имущество. Я толкнул скрипучую дверь и вошёл.

Внутри было холодно, пыльно и пахло сушёными травами, воском и ещё чем-то неуловимым, стариковским, что бывает только в жилье одинокого человека, прожившего долгую жизнь. Я вдохнул поглубже, чтобы запомнить этот запах.

На стенах связки трав. На полках ряды глиняных склянок, подписанных кривым, бисерным почерком. Толстые книги в кожаных переплётах. Ступка, в которой он толок свои снадобья. Остывший много месяцев назад очаг.

Я медленно прошёл по комнате, трогая вещи. Вот этими склянками он когда-то выхаживал Марию после пожара. Вот по этим книгам при свече, я учился различать травы.

Вера бродила рядом, осторожно, как в храме.

— Макс, а можно я возьму ту книгу про травы в дорогу. Она с рисунками, я так быстрее запомню.

— Бери, — сказал я. — Антоний бы одобрил. Он любил, когда кто-то хотел учиться.

Я постоял ещё немного посреди этой комнаты, глядя на остывший очаг.

— Берём все книги с собой, и ингредиенты тоже, иначе испортятся. Дом пока запечатаю, но надо кого-то сюда поселить, иначе он в негодность быстро придёт.

Еще раз окинув дом взглядом, я мысленно попрощался и плотно притворил дверь.

Следующий пункт на нашем маршруте, я хотел посетить давно.

Это была деревня Заречье.

Я по-разному представлял себе это приключение.

Когда я только услышал предысторию Макса и то, что произошло с его матерью, мысли у меня были не самые мирные. Да и эмоции Макса во мне были сильны.

После того как я уничтожил ту самую шкатулку, многое встало на места, да и эмоции поулеглись, но осадочек остался. Хотя там не осадок, а целый пласт.

В Заречье с главного тракта мы свернули под вечер.

Деревня пряталась в распадке, в стороне от всех трактов, будто нарочно отползла подальше от чужих глаз. Десятка три дворов, покосившийся частокол, низкие избы, вросшие в снег по самые окна. Глухое место. Из тех, где время стоит, а новости доходят через месяц значительно приукрашенными.

Нас увидели издалека.

Люди, попадавшиеся навстречу, замирали. Роняли вёдра, охапки хвороста, застывали у плетней. И все как один смотрели на меня.

Причём явно игнорировали богатый обоз, вооружённую охрану, и диковинного зверя у Веры на руках.

И все встреченные белели лицами, пятились, прижимая кулак ко лбу, тем самым осеняя себя солнечной благодатью. Одна баба тихо, страшно заголосила и убежала в избу, захлопнув дверь.

Видимо узнали меня. Интересно, будут ли припоминать ту историю и пытаться что-то со мной сделать?

Из крайнего двора, запинаясь и держась за сердце, навстречу нам выбрался старый, согбенный староста. Он подошёл, трясясь крупной дрожью, внимательно вгляделся в моё лицо снизу вверх, и губы у него нервно запрыгали.

— Фёдор, — выдохнул он едва слышно. — Батюшки. Фёдор… Вернулся-таки.

Он упал передо мной на колени, прямо в снег.

— Прости нас, Фёдор. Светлым Солнцем молю, прости. Виноваты мы перед тобой. Не уберегли мы жёнушку твою, Надежду. И сына твоего не уберегли. — Он всхлипывал, цепляясь за полу моей куртки. — Инквизитор приехал, из Культа. Сказал, одержимая она, бесом порченая. А мы что? Мы люди тёмные, маленькие. Как против Солнца пойдёшь? Мы и не пошли. Стояли и смотрели. Прости, Фёдор, за всё прости…

До меня наконец дошло.

Да они же приняли меня за отца.

Мне рассказывали, и не раз, что я вылитый Фёдор. Та же стать, тот же разворот плеч. А главное, глаза.

И старик, глядя в них, увидел вернувшегося по их души Фёдора, который пришёл спросить за всё.

— Встаньте, — сказал я. — Вы обознались. Я не Фёдор.

Староста поднял на меня мокрое, непонимающее лицо.

— Я его сын, — сказал я. — Я Макс.

По толпе, что уже собралась за его спиной, прошелестел не то вздох, не то стон. Кто-то ахнул. Тот самый Макс, которого они сами мысленно схоронили и о котором старались лишний раз не вспоминать. Вернулся живой, взрослый, и до того похожий на отца, что у них отнялись языки.

Я смотрел на этих людей.

Вот они, все передо мной. Те, кто стоял и смотрел, как горит моя мать. Кто не подал ей куска, пока она, помешавшись от горя, бродила по их деревне и звала умершего мужа. Кто после того, как сожгли её, принялся за мальчишку, посмевшего кинуться в пламя, и хотели забить камнями.

Я ждал, что во мне поднимется та давняя, чёрная волна. Я даже хотел, чтобы она поднялась. Было что высказать этим людям.

Но злости не было. Она ведь была не моя. а принадлежала тому мальчишке, которого держали за руки двое крепких мужиков, не пуская к матери. А того мальчишку я уже отпустил. Вместе с ним ушла и его боль, и его ненависть. Мне они в наследство не достались.

А эти… Ну что с них взять?

Тёмные, забитые, насмерть перепуганные люди с края света. Против инквизитора Культа Солнца они и правда были никем. Мать мою погубили, может, и не со зла, а со страха, чтоб она, безумная, избу не спалила. А трусость… так трусость не преступление. За трусость судьба сама взыщет, без моей помощи.

Я махнул рукой.

— Поднимайтесь. Не держу я на вас зла.

И понял, что не вру.

Владислав, который всё это время помалкивал, что было на него совсем не похоже, подъехал ближе, когда мы двинулись дальше по деревне.

— Слышь, Макс, — сказал он вполголоса, оглядывая убогие дворы хозяйским, прикидывающим взглядом. — Ты ж у нас задумал в каждой деревне по таверне, сеть, точки, вот это всё. Тут-то будешь ставить?

Я поглядел по сторонам. На серые избы, на тощий скот, на бедных, пришибленных людей, которым едва хватало на прокорм.

— Нет, — сказал я. — Здесь не буду.

— Чего так? — Владислав даже удивился. — Место тихое, на отшибе, конкурентов никаких.

— Просто не хочу, — негромко сказал я.

И Владислав больше не спрашивал.

В Заречье мы лишь переночевали. А на утро, перед самым отъездом я отошёл один, без Веры, без охраны, на дальний конец деревни. Туда, где меж старых яблонь, под снегом, угадывался заросший бурьяном пустырь. Когда-то здесь стоял большой, ладный дом, который мой отец, мастер на все руки, срубил на зависть всей округе. Здесь жила семья. Здесь по полу бегал смеющийся мальчишка, а красивая женщина гладила его по голове и рассказывала про каждый принесённый с луга цветок.

Теперь тут был только снег да чёрные, обугленные, давно остывшие венцы в основании, которые уже наполовину утянула в себя земля.

Я постоял немного.

Это было не моё прошлое, но в сердце защемило, а к горлу подступил комок.

— Вот здесь всё и началось. Отсюда покатилась вся эта история, что привела меня через боль, через огонь, через чужую смерть к таверне у лесного озера, к полному залу, к людям, которые меня ждут.

А здесь меня больше ничего не держало.

Ника высунулась из-за ворота, фыркнула мне в ухо и завозилась, устраиваясь поудобнее.

Я повернулся и пошёл к обозу, где меня дожидались Вера с медвежонком на руках, нетерпеливый Владислав и дорога на Белогорье.

Я простился с этим местом от лица Макса и ушёл, чтобы больше никогда сюда не вернуться.

Белогорье я учуял раньше, чем увидел.

Сначала из-за перевала потянуло дымом множества печей, потом донёсся тот особый гул, какой стоит только над большим городом. А потом дорога вильнула и лес расступился.

Перед нами в долине раскинулся белокаменный город, видимо, потому что из местного известняка. Причём, ни одного тёмного пятна я не увидел. Крыши были припорошены снегом, стены были и так белые. разве что дороги, как карандашные линии, расчерчивали белоснежное великолепие.