— Ты к Дарье-то заходи, — сказал вдруг Виктор. — Если что, подскажи. Она баба толковая, только опыта нет.

— Подскажу, — пообещал я.

— Она про окна ещё спрашивать будет, у неё вторая половина зала тёмная.

— Зайду.

— И скажи ей… — он подумал. — Скажи, чтобы бочку в подпол не ставила. Я ей говорил, а она не поверила. Ты скажи, может, тебя послушает.

— Скажу.

Виктор помолчал, затем кивнул.

— Ну, бывай, — только и сказал он.

— Хорошо тебе доехать, — кивнул я. — Выздоравливай.

На этом наше с ним прощание и закончилось.

Сыч долго обнимался с Хорем, хлопал по спине и обещал приехать зимой, «как только сани встанут».

Появившаяся будто из ниоткуда Глафира стояла за спиной Сыча, уперев руки в боки, и запоминала каждое слово. Я даже не сомневался, что всё будет обязательно использовано против Сыча. И вроде она не торопила и никого не гнала, но так выразительно поглядывала на Сыча, что всем и так всё было понятно.

— Ты, Сыч, гляди у меня, — сказал Хорь. — Женишься, хоть весточку пришли. Я обязательно приеду. Я тебя тридцать лет знаю и такое пропустить не могу.

— Пришлю, — пообещал Сыч и покраснел.

С Виктором Сыч прощался молча и сурово. Но под конец они таки обнялись.

— На свадьбу что б приехал, — сурово заявил Сыч. — Я на твоей был.

Виктор лишь нахмурился и кивнул.

Напоследок Хорь подозвал меня. Помолчал, покряхтел. Потом сунул руку за пазуху и протянул мне что-то мелкое.

Я разжал ладонь.

Там был плоский кусочек кости, отполированный до блеска, с дыркой под шнурок. Обрезок от той защитной пластины броненоса, судя по цвету.

— На память тебе, — сказал Хорь. — Пригодится.

— Да ты мне столько всего уже на память оставил, что я тебя никогда не забуду.

Он кивнул, но больше ничего не сказал.

Просто повернулся, влез на облучок и несильно хлестнул вожжами кобылу. Телега скрипнула и покатилась по дороге, Виктор покачивался внутри, держась за борт.

Я поглядел им вслед, затем посмотрел на костяшку в руках. Повертел её так и эдак. Ничего в ней особенного не было. Обычный обрезок.

Я пожал плечами и сунул её в карман. Потом продену в дырку шнурок и повешу на шею.

— Хорошо доехать! — крикнул вдогонку Сыч. — Не хворайте там! А ты, Хорь, шкуры не запори, я знаю, ты по осени торопишься! А я, может, тоже к вам приеду, по первому снегу ждите в гости…

— Куда это ты прибудешь⁈ — Голос Глафиры раздался из-за спины Сыча. — Прибудет он! У меня полка до сих пор не прибита, а он уже собирается куда-то!

— Глашенька, так это ж когда будет…

— А колодец кто почистит? А забор починить? А дрова⁈

— Да успеется…

Мужики стояли с каменными лицами, и только у Павла подрагивало веко.

— А ну пошли в дом! — скомандовала Глафира. — Сейчас тебя накормлю, и за работу.

Сыч расплылся в улыбке.

— Щами накормишь?

— И ими тоже.

— Ну всё, мужики, помчал я, — сообщил он нам с достоинством. — Ну сами понимаете.

— Понимаем! — хором ответили мужики.

— Полку прибить не забудь! — ехидно напомнил вслед Илья. — А то зашибётся Глафира-то.

Сыч, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Не дождёшься, — поморщился Николай. — Глафиру ничего не возьмёт.

— Хорошие мужики из дубового яра-то — сказал Сидор. — И Хорь, и Виктор, и Сыч.

— И Павел, и Макс, — добавил Николай.

— Так они уже наши, — возразил Илья. — Как и Сыч. Он от нас теперь никуда не денется.

Анатолий повернулся ко мне.

— Ну как, потренировались продуктивно?

— Очень, — поморщился я, припомнив вымершую поляну.

— Вот и славно… — Анатолий вдруг осёкся и присмотрелся к тому месту, где скрылась телега.

— Это еще кто? — спросил вдруг Николай.

Мы все обернулись.

На дороге, там, где она выходила из-за перелеска, появилась неясная фигура.

Разглядеть детали было тяжело: солнце уже слепило глаза, а фигура шла точно с той стороны, чёрным силуэтом в оранжевом мареве.

— А чего без телеги? — прищурился Николай.

— Может, гости? — предположил Анатолий.

— Зачастили что-то гости, — бросил Сидор, и в голосе у него не было ни капли радушия. — Добра не от всех ждать приходится.

Фигура приблизилась.

Стало видно, что это был воин. Причём шёл он тяжело, будто устал или… ранен?

Анатолий вдруг напрягся.

— Этого воина я уже видел, — сказал он.

— И где? — спросил Николай нарочито невозмутимым голосом.

— Это начальник охраны Георгия, — вместо него ответил Павел.

— А чего он здесь? — Николай не менял тона, только руки у него замерли на фартуке. — И что он тащит?

— Не что, а кого, — поправил Анатолий.

С каждым шагом становилось всё яснее: через плечо у воина был перекинут человек. Фигура некрупная и явно лёгкая. Я сперва подумал, что мальчишка. Свисали тонкие руки и ноги в дорожных башмаках. Но потом увидел длинные растрёпанные волосы, перемазанные чем-то бурым.

— Это, похоже, Вероника, — сказал я уже на бегу. — Дочка Георгия.

Мы все, не сговариваясь, уже бежали навстречу.

Мы добежали до него все вместе.

Воин, натужно дыша, остановился.

Он был изранен. Левый глаз заплыл и превратился в чёрно-лиловую щель. По виску и вниз, за ворот, шла запёкшаяся тёмно-красная дорожка. Броня на боку была разорвана и вмята, будто по ней ударили чем-то очень тяжёлым. Правая рука висела.

Дышал он тяжело, и с присвистом.

Как он прошёл на своих ногах хоть сколько-нибудь, да еще и с грузом, одному свету известно…

Вероника лежала у воина на плече и была без сознания. Сейчас было очевидно, что её волосы перемазаны кровью, справа, у виска, темнела ссадина. Дорожный плащ был разорван, но в остальном она была в порядке.

— Что случилось? — выдохнул я.

— Где Георгий? Где обоз? — спросил Анатолий.

Воин посмотрел на меня одним глазом. Открыл было рот, но не издал ни звука.

Потом очень бережно снял девушку с плеча и передал её Анатолию. И лишь убедившись, что тот держит, упал без сознания.

В зарослях на опушке притаились три дюжины человек из тех, на которых смотреть грустно.

Все разномастные. Кто в драном полушубке не по сезону, кто в холщовой рубахе, кто в добротном кафтане, явно снятом с чужого плеча. Оружие тоже им под стать. Всего три меча на всю ораву, а остальное — топоры, рогатины, окованные дубины, а у одного, самого молодого, и вовсе коса, обрезанная и насаженная прямо, как копьё.

Но объединяло их одно, ненависть и готовность действовать.

Может воинство и слабое, зато злое и замотивированное умелым и непреклонным лидером.

— Ты не лгал, Пётр, — изгнанный из своей деревни тавернщик вздрогнул. На него не мигая смотрел косматый крупный человек, от которого так и тянуло дремучестью и дикостью. Он был жилистый узловатый, с цепкими пальцами. А косматая медвежья шкура, накинутая на плечи, делала его еще и необъятным. Его глубоко посаженные глаза по обыкновению светились злобой. Звали его Корней, и имя ему было под стать. Этот человек и правда был похож на кряжистый дубовый корень, который только что выкопали из земли, и от того очень злой.

Они разместились на пригорке и, раздвинув траву, смотрели вниз, на дорогу.

По дороге шёл малый караван. Три телеги, крытые пологом и гружёные под завязку. Телеги не абы какие, добротно сколоченные, каждая доска прилажена, на железном ходу, с крепкими бортами. Впереди верхом ехал сам купец, и одного взгляда на его коня хватало, чтобы понять, что человек не из простых.

Пётр заискивающе кивнул, глядя туда же.

— Я ж говорил, — торопливо сказал он. — Я ж вам всё точно сказал. Он всегда так ходит, он мне сам рассказывал. Третий год: от Лесной Глуши на восток, к броду. Дорога здесь малохоженая, зато чужаков нет.

— Товар какой возит?

Пётр облизнул губы. Он не знал, но под тяжёлым взглядом не мог и смолчать. Поэтому, глядя на мешки, стал сочинять: