— Спасибо! Но я приехал по делу. Вернее, просить. Вы же знаете о сыне, я назвал его Александром. Пока он очень слаб, но, слава богу, не болеет.

Теперь я начал креститься, в чём был поддержан тётушкой.

Вера Борисовна первой нарушила повисшее в комнате молчание.

— И ты хочешь, чтобы я…

— Взяли Сашу к себе, — заканчиваю фразу за тётушкой. — Или присматривали за ним в Кусково. Я распоряжусь, выделю людей, кормилиц, нянек. Но нужен пригляд родного человека.

В гостиной снова стало тихо. Впрочем, тут же появился давешний Иван с самоваром и две молодые служанки, несущие на подносе посуду, сушки и варенье. Когда стол был сервирован, и нам налили душистый чай, Вера Борисовна ответила:

— Конечно, присмотрю. Понятно, что младенцу без матери тяжело. Ещё и отец уезжает. Но есть что-то ещё?

— Фёкла и Аксинья. Они здесь часто бывают и вам нравятся. Но когда меня не будет… девочки останутся одни. Митя будет занят в вешняковской школе. А девочкам куда податься? Их положение в моём доме покажется сомнительным. Или вдруг кто-то обидит? Они ведь не дворянки. Я хочу, чтобы воспитанницы жили у вас. Или приезжали часто и смотрели за Сашенькой. Девочки его считают родным племянником. Не хотелось бы их разлучать. За их содержание не переживайте, я выделил всем воспитанникам тёти Фетиньи денег, хотя у них есть и свои.

Вера Борисовна молчала. Смотрела в окно, где на ветке продолжали шалить воробьи. Потом повернулась ко мне.

— Дурак ты, Коля! — вдруг огорошила меня княгиня. — Неужели ты думал, что я откажусь? Ещё о деньгах речь завёл! Я ведь крёстная Аксиньи, хоть мы об этом не распространяемся. Конечно, я присмотрю за девочками и внуком. Дочери мои давно замужем и разъехались. Для меня такая компания в радость. Заодно мы твой театр сохраним. Аксинья скоро Вороблёвского и Прокофьева превзойдёт в режиссёрском мастерстве. Музицирует она точно лучше, ещё и пьесы пишет. Нам будет чем заняться.

— Спасибо, тётя!

Мы пили чай из фарфоровых чашек с малиновым вареньем и сушками. Вера Борисовна слушала внимательно мои планы, иногда кивала. Затем пошли вопросы — дельные, хозяйственные. Когда я закончил, она сказала:

— Ты молодец. Всё продумал. Но я ещё кое-что сделаю.

— Что?

— Напишу сестрице Кате и ещё кое-кому в Петербург. Будем ходатайствовать перед Её Величеством о снижении срока ссылки. Главное — прояви себя и веди прилично. За тобой будут внимательно следить и не простят любой ошибки.

— Тётя…

— Не спорь. Мы спешить не будем и потихоньку соберём своих людей. Знаешь ли, это слишком — отправлять знатного человека в ссылку из-за отродья, разворовавшего имение. Ещё Караева изгнали с позором из армии, что не забыли в свете. А я помню, как Салтыков просил Петра устроить сына. Божился, что всё будет хорошо. Почему брат согласился на это — не знаю. Видно, были ещё какие-то договорённости, мне неизвестные.

Я хотел сказать что-то тёплое, но не нашёл слов. Просто поцеловал её сухую руку.

— Ладно, хватит нежностей, — произнесла явно довольная тётушка. — Пойдём, покажу тебе свои оранжереи. Зимой там красота — розы цветут, лимоны зреют. Может, на душу легче станет. А потом обедать. Я приказала повару приготовить твою любимую картошку с котлетами.

Мы вышли через веранду в зимний сад. Стеклянная крыша, отопление, горшки с цветами и грядки. Запах просто одуряющий! Ещё меня впервые за три недели начало потихоньку отпускать. Тоска осталась, но жизнь берёт своё. Надо продвигать изменения в обществе. А ещё у меня теперь есть сын! Надо его вырастить, воспитать и оставить достойное наследство. Думаю, Анна полностью одобрила бы такое поведение.

Июль 1775 года. Оренбург, Российская империя

Правильно было в песне про дороги — пыль да туман. Этого добра мне хватило на много лет вперёд. Наш караван отправился из Коломны в конце мая, погода на Оке и Волге стояла разная. Туман по утрам — густой, молочный, когда берегов не видно, а вода кажется чёрной и тяжёлой. Пыль — позже, когда свернули с Волги и потянулись по Самарке вверх, против течения. Вернее, получилось больше чем ожидали. Я не выдержал медленного темпа, с которым нанятые нами бурлаки тащили суда. Кстати, артель использовала лошадей, работала споро, без всяких стонов, о которых писал один поэт, а по совместительству мошенник, лицемер и лудоман, выигравший в карты свою жену[28].

Суматошные три месяца пролетели как миг — и вот уже пора плыть по великой русской реке. Перед смертью не надышишься, поэтому я не стал чудить. Шереметевское хозяйство спокойно функционирует без моего участия. Тётушка Вера получила доверенность на управление, а назначенные мной распорядители и ревизоры обязаны отчитываться раз в квартал или по особым случаям. То же самое касается «Русской торговой компании», «Сырьевого товарищества» и МОП. Только там мои интересы представляет Кублицкий, которого пришлось познакомить с фон Бером для получения разведданных о замыслах противника. Завод в Гусе, Мальце построят без меня. Я только связал его с мастерской в Вешняках, ставшей настоящим научно-техническим центром, разросшимся до трёх цехов с лабораторией. В Ясенково появился Козьма Данилович Фролов — гениальный инженер и управленец, у которого возникли разногласия на Алтае.

Вот мы и перехватили уникального специалиста по дороге в Петербург. Он ведь не просто инженер или управляющий, а новатор, ратующий за повсеместное внедрение техники на производстве. Фролов сразу оценил грандиозность моих проектов, выпросив бюджет на научные изыскания и механизацию работ. Естественно, я одобрил все запросы. Надеюсь, их тандем с Олешевым сработается. Я посещал Ясенково перед отъездом, и там жизнь буквально била ключом. При этом никаких негативных моментов нет и в помине — у меня ведь там работает несколько соглядатаев, отчитывающихся Козодавлеву.

Поэтому получилось, что планы утверждены, люди расставлены, и моё участие сводится только к финансированию. Утрирую, но процесс способен двигаться без моих постоянных понуканий. И это радует больше всего. Придётся всё равно следить за происходящими процессами и указывать на просчёты, но тем не менее. Как я уже замечал, местные люди гораздо образованнее и толковее многих моих современников из XXI века. Им просто не хватает знаний, доступных в будущем.

От Самары до Оренбурга шли больше двух недель. Сначала водой, потом — по суше, когда расшивы встали на прикол, а грузы перегрузили на телеги. Чем дальше от Волги, тем сильнее менялась картина. Там ещё чувствовалась жизнь — деревни, баржи, купцы, дым над трубами. Ближе к Яику начиналась настоящая степь. Голая, выжженная солнцем, с редкими перелесками и балками. Дорога — колея, разбитая телегами и копытами, местами её размыло весенними водами, и приходилось объезжать ямы по целине. Пыль. Ветер. И тишина. Такая тишина, когда слышно, как хрустит песок на зубах, поскрипывают ремни сбруи и тяжело дышат лошади после подъёма.

Я ехал верхом, держа руку на луке седла, и смотрел по сторонам. Рядом скакали Ермолай и фон Шик, изредка переругиваясь. Отряд шёл обычным порядком — с авангардом и боковым охранением. Мы особо не спешили. Хотя обоз шёл сзади под хорошим присмотром большого отряда новобранцев, призванных усилить опустевшие крепости, лучше было хорошенько изучить окрестности. А они не радовали.

С каждым часом настроение падало, пока не достигло дна. Деревни попадались редко, и почти все были сожжены. От одних остались только печные трубы да обгоревшие брёвна, торчащие из земли, как рёбра дохлой скотины. Другие выглядели чуть лучше, но тоже нежилыми: заборы повалены, окна заколочены, крыши провалились. Жители — по пять-шесть семей на село — ютились в землянках или полуразвалившихся сараях, где размещали свой нехитрый скарб. Народ работал и усердно восстанавливал разрушенное хозяйство, но атмосфера угнетала. Вроде люди даже успели засеять часть полей, но всё выглядит отвратительно. Я приказал один раз заехать в такую деревню, посмотрел на нищету, оборванных детей и впал в тоску. Думаю, несколько мешков зерна и крупы, оставленных мной, помогут им выжить.