В зале опять пронеслись смешки.

– Да, только вчера думал убить кухарку за пережаренную дичь! – выкрикнул кто-то из задних рядов. Даже судьи усмехнулись. Горгонзо окончательно побагровел.

– Этот человек не только желал смерти пастыря, он попытался убить его! – обвинитель выставил вперед руку, пальцем указывая на Роя.

Граф непочтительно хмыкнул, Антонио едва заметно задел его локтем.

– Это слишком серьезное обвинение, брат мой, – спокойно сказал пастырь. – Есть ли у вас доказательства?

– Разумеется, и они будут представлены в свое время.

– Вы их до сих пор не сфабриковали? – с притворным ужасом осведомился Делрой Алайстер. Люди в зале зашумели, судьи переглянулись, Иеронимо зазвонил в колокольчик, призывая к порядку:

– Граф Алайстер, извольте вести себя подобающе! Иначе вас лишат слова!

– Что будет весьма удобно для вас и Горгонзо, – невинно заметил тот. Гаудани слегка озадаченно посмотрел на меня:

– Что это с ним? Делрой всегда был рассудительнее нас всех.

– У него рубашка грязная, – пояснила я. – А он это терпеть не может, как, впрочем, и все, что разыгрывается сейчас вокруг него.

Гаудани задумался, а я вновь посмотрела на Роя, которому пастырь Антонио что-то шептал на ухо. Судя по выражению лица, просил не дразнить судей. В ответ Рой пожал плечами, как всегда, когда считал, что был прав, и с раздражением посмотрел на свои некогда белоснежные манжеты.

– Соблюдайте порядок! – Иеронимо повернулся к обвиняемому. – Граф Алайстер, я делаю вам последнее предупреждение! Еще одно оскорбительное высказывание, и вы будете лишены права голоса!

Рой вновь усмехнулся, затем резко выдохнул и возмущенно посмотрел на своего адвоката. Пастырь со всей силы наступил ему на ногу.

– Граф Алайстер приносит свои извинения суду и уверяет, что такое не повторится, – с нажимом сказал Антонио.

Рой стиснул зубы и нехотя кивнул, после чего замолчал, скрестив руки на груди. Горгонзо наконец получил возможность начать свою тщательно заготовленную речь.

Нарочито прихрамывая, он вышел на середину пространства между скамьями зрителей и столом, где заседали судьи. Неспешно, словно растягивая удовольствие, он начал перечисление всех деяний молодого Делроя Алайстера, пока тот находился в Лаччио. Пьянство, чревоугодие, распутный образ жизни – все это теперь было сказано самым вкрадчивым тоном и подано как величайшие грехи.

– Правильно, пастырь! – поддержал кто-то с галерки. – Эти аристократы совсем распустились. Посмотрите на этого! Он же смеется над нами!

Рой не просто улыбался, он почти хохотал.

– Вы смеетесь, Алайстер? – Один из судей привстал, опираясь руками на столешницу. – Могу ли я спросить, что вас так рассмешило?

– Простите, пастырь, но если это все мои грехи, – Рой снова фыркнул, – то в этих грехах погряз весь наш мир!

– Потому что вы, аристократы, потворствуете им! – взвился Горгонзо. – Вы приезжаете в наш город, нанимаете девок, гуляете по кабакам!

– А вы получаете с них причитающуюся вам мзду, – оборвал его Алайстер.

Антонио снова одернул его и заговорил сам:

– Простите, брат мой, я не понимаю, какое отношение юношеские грехи мэссэра графа имеют к сегодняшним обвинениям?

– Я лишь хочу показать почтенным судьям всю низость мыслей вашего подзащитного.

– Уверяю вас, он уже получил наказание за свои столь прискорбные для юноши поступки.

– Интересно, кто же назначал наказание?

– Пастырь Джерардо. Граф исповедовался ему.

– После чего Алайстер решил убить того, кто много знает!

Горгонзо торжествующе посмотрел на притихший зал. Я тихо застонала, ловушка захлопнулась.

– Во-первых, это было много лет назад, и потом, брат мой, вы забываете о таинстве исповеди! – Голос Антонио прозвучал очень сурово. – Или вы хотите обвинить пастыря Джерардо в нарушении обетов?

Вопрос повис в воздухе. Горгонзо сглотнул и склонил голову, показывая, что он призывает судей самим решать, кому верить.

– Это все, что вы можете нам сказать, пастырь Горгонзо? – осведомился один из судей, высокий и тощий старик.

– Это пастырь франков, он обычно занимает нашу сторону, – прошептал мне Гаудани.

Обвинитель покачал головой:

– Разумеется, нет, но поскольку остальное должно быть подкреплено доказательствами, я воздержусь от долгих речей и оставлю все на завтра!

– Хорошо. Пастырь Антонио?

Тот сделал шаг вперед:

– Я буду краток, братья мои. Пастырь Горгонзо, конечно, прав в том, что касается грехов, но какой юноша не проходил через эти круги соблазна и порока? С тех пор граф, как истинный поборник веры, неоднократно исповедовался, получал отпущение и стремился к делам, угодным нашему Создателю. Посему прошлое не должно влиять на настоящее.

Он поклонился, давая понять, что закончил. В зале засвистели и зашумели. Я разочарованно вздохнула. Мне казалось, что он должен был отрицать все и быть более напористым.

– Тишина в зале! – Один из судей вновь потряс колокольчиком. – Раз так, то мы заканчиваем. Продолжим завтра.

Повинуясь знаку Горгонзо, люди в зале встали. Из-за их голов я не смогла увидеть, как увели Роя.

– Пойдем? – Лоренцио участливо посмотрел на меня, я пожала плечами:

– Думаю, что вариантов больше нет.

Мы вышли. После полутемного зала, окна которого были слишком высоко от земли и украшены витражами, дневной свет показался мне очень ярким. Я прикрыла глаза рукой, остановилась на ступенях и тут же получила ощутимый тычок в спину:

– Посторонитесь, юноша!

Голос показался знакомым. Я обернулась. Позади меня стоял пастырь Горгонзо. Я невольно вздрогнула и отпрянула. Он с насмешкой покосился на меня, слегка нахмурился и еще раз, уже более пристально посмотрел на волосы, все еще хранившие следы зеленой краски.

Лоренцио будто бы невзначай сделал шаг вперед, загораживая меня. Горгонзо хмыкнул и начал спускаться с лестницы. Гаудани проводил его тяжелым взглядом и кивнул в сторону ворот:

– Лиза, нам лучше поторопиться.

За воротами нас ждал Боно. Я с надеждой взглянула на него, но он покачал головой:

– Никто ничего не сказал. – Он придержал стремя, помогая мне вскочить в седло. – И нам надо быть осторожными: по городу ходят слухи…

– Я знаю. – Я направила свою лошадь за конем д'ореза. – Лоренцио, подождите!

Он обернулся.

– Нам лучше изменить путь и выехать через другие ворота.

– Почему?

– Вспомните нищего. Мне кажется, нас могут поджидать неприятности.

– Что за глупости! – вмешался начальник отряда, с укором смотря на меня. – Мэссэр, вы будете слушать этого мальчишку?

– Возможно, и послушаю. – Гаудани повернулся к художнику. – А ты что думаешь, Боно?

– Думаю, мэссэр, что дальние ворота прекрасны, и мне бы очень хотелось увидеть их барельефы, говорят, они сохранились с древних времен!

– Это лишних полчаса по жаре! – возмутился охранник. – С каких это пор д'орез Лагомбардии боится каких-то нищих?

Лоренцио задумчиво взглянул на него, затем повернулся к нам:

– Боно, я думаю, что мой паж очень хочет осмотреть эти ворота, возьмите с собой несколько стражников и езжайте!

– Да, мэссэр. – Художник поклонился и вскочил в седло. – Жакобо, Тьеро и Джино, за мной!

Он пришпорил коня, трое стражников, которых он упомянул, поехали следом, я тоже присоединилась к ним, направив лошадь неспешной рысью.

На этот раз нас никто не задержал. Выехав за ворота, Боно остановил коня и, подозвав меня, с наигранным энтузиазмом начал рассказывать о барельефах из зеленого ихрана, украшавших ворота.

– Посмотри, даже с утраченной частью головы этот юноша прекрасен! Как изображены мышцы его ног! – он перешел на шепот. – Анна сказала, что все девушки молчат. Видно, кто-то очень хорошо приплатил им.

– Или они боятся! – тихо ответила я, подводя лошадь ближе к воротам так, чтобы не помешать путникам, но в то же время чтобы все рассмотреть самой.