Мне предлагали взять самое живое существо в этом лесу, зарезать его и на выплеске его смерти протолкнуться через свой барьер. А смерть мне чужда. Но он ведь сам говорит, что жизнь и смерть неотделимы.

Я сам запутался, но, кажется, здесь что-то есть. Вот отсюда и идёт конфликт.

Я схватил книгу и перечитал последнюю страницу.

'Ведомо мне, что жизнь, дарованная или спасённая, несёт в себе не меньший потенциал, нежели жизнь отнятая. Ибо в отнятии сила исходит единожды и рвётся прочь, а в даровании идёт через дающего и оставляет в нём след.

И кто отдал своё, тот открыл себя. А объединив жизнь дарованную и отнятую, обресть можно силу бескрайнюю, хоть медленную'.

Я перечитал последнюю строчку раз пять.

Не отнять, чтобы взять, а отдать, чтобы получить.

Ну так я и спас того оленя. Не стал его убивать, но ничего не получил, в чём логика тогда?

Или я что-то получил, но не понял?

Я лихорадочно перелистнул дальше.

Дальше шло рассуждение на полторы страницы о том, что дарование бывает трёх родов, и что не всякое дарование считается, и что «надлежит соблюсти условие, без коего дар есть лишь трата».

Вот только какое условие, автор не написал.

Точнее, написал, но так, что я не понял ни черта: там было что-то про «отдать не излишек, но потребное» и про то, что «истинный дар совершается на грани, где дающий сам стоит у предела».

Я перечитал это ещё дважды.

Перестал читать лишь, когда лучина догорела и зашипела.

Я зажёг новую, потёр лицо ладонями и понял, что просидел над книгой полночи.

И тут я услышал что-то.

Сначала показалось, что скребётся мышь в углу. Я даже поднял голову и прислушался. Но звук шёл из зала.

Он шёл из-за стены. Из моей бывшей комнаты.

Это были всхлипы. Тихие, задавленные, из тех, которые получаются, когда человек плачет в подушку или в собственный рукав и очень старается, чтобы никто не услышал.

Я встал и вышел в коридор.

Постоял под дверью.

Вера плакала, тихонько всхлипывая, будто опасаясь, что кто-то услышит и увидит её уязвимую.

Я негромко постучал.

— Вера. Всё в порядке?

За дверью стало тихо.

Она там, наверное, секунд пять собиралась. Я слышал, как она шмыгнула носом и откашлялась.

— Да, всё нормально, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто хочу побыть с собой наедине, — добавила она. — Многое нужно обдумать.

Я мог войти. Мог сесть рядом, сказать, что всё наладится, что я тоже через это прошёл, что она не одна и что мы разберёмся. Я даже знал, какими словами.

Только вот я и сам через это проходил.

И очень хорошо помню, как оно было — первую неделю, по ночам, когда я лежал в чужом теле, в чужом доме, и меня накрывало.

Но Вера из другой породы. Не из тех, кто жалуется, чтобы пожалели. Да и сама жалобы слушать явно не любит. Воспринимает это как призыв к действию и спешит найти решение. Жалость таким людям не помогает, а добивает. И стоит кому-то сказать «бедный ты мой», как ты рассыпаешься окончательно.

Ей сейчас нужно было не утешение, а чтобы её оставили в покое и дали разобрать всё это самой.

— Спокойной ночи, — сказал я. — И если нужно будет поговорить, ты скажи. Я тут, за стенкой.

— Хорошо, Макс, спасибо, — сказала она.

Я постоял ещё немного и ушёл к себе.

Спать не хотелось совсем.

Я лежал на спине в комнате Николая, смотрел в тёмную балку над головой и слушал, плачет ли она ещё.

За стенкой всё стихло окончательно.

Я повернулся на бок, натянул одеяло и лежал ещё долго, слушая, как где-то далеко, в лесу за озером, кричит ночная птица.

Заснул я, кажется, часа за два до рассвета, и проснулся от того, что кто-то очень настойчиво тыкал меня в щёку мокрым носом.

Обратная дорога шла легко.

Володимир всё не мог поверить своей удаче.

Его наняли на три месяца, и оплатили работу вперёд, а задача оказалась выполнена меньше, чем за месяц.

В Чи-Ане как-то прознали о проблеме на рубеже и купца уже ждали. Кто-то решил бы нажиться на проблеме соседа, но правители Восточной Империи смотрели наперёд, и прекрасно понимали, что после Североземья настанет их черёд.

По указу императора Восточной Империи, кристаллы привезли в провинцию Чи-Ан. А когда Владимир подъезжал к городу, ему навстречу выслали гонца с вестями.

Кристаллы ехали в трёх окованных ящиках на второй телеге, завёрнутые в войлок.

— Барон Грегор наверное уже войска созвал, и даже не подозревает, что мы уже едем. Успеваем, Айвен! — в который раз сказал Володимир. — Видит Солнце, успеваем. Я, грешным делом, думал, до осени растянется.

— Не зарекайся, — холодно заметил Айвен.

— Да что тут может…

Айвен поднял руку и обоз стал замедляться.

На дороге стояли трое закутанных в плащи фигур.

Они просто стояли посреди тракта, без всякой демонстрации силы, и уже одним этим отличались от любых разбойников, которых Володимир навидался за тридцать лет.

Разбойники так не стоят. Разбойники либо орут и угрожают, либо прячутся и нападают из засады.

Володимир почему-то никак не мог сфокусировать на них взгляд. Глаза лишь скользили по фигурам и будто соскальзывали в сторону, не задерживаясь.

Двое стояли позади, один впереди, и тот, что впереди будто был обёрнут дымкой.

— Охрана, — негромко сказал Айвен. — Стоять на месте. Оружие даже не трогать, ясно? Володимир, ты даже не шевелись.

— А ты?

— А я пойду поговорю с ними.

Айвен соскочил с телеги и пошёл вперёд.

— Доброго дня, путники. Далеко ли путь держите? — с деланой вежливо спросил один из мужчин, что стоял немного впереди.

Голос у него был обычный, человеческий. Только вот у Володимира мурашки по коже пошли. Было в этом голосе нечто сродни шипению рассерженной кобры.

— Мы домой, — сказал Айвен. — А вот вы далековато от дома забрались.

— Ближе, чем ты думаешь.

— Барьер в двух днях пути отсюда.

— Скоро эти земли снова будут нашим домом.

— Если бы да кабы, но у меня нет времени препираться с вами. Зачем прибыли?

— Мы пришли за кристаллами. А еще, передать слово вашей организации.

— Кристаллы не отдам, а слово передавайте.

Посланец чуть склонил голову. Одна из безмолвных фигур за спиной издала невнятный звук, мол, поглядим.

— У нас сменились правители, — начал посланец. — Те, кто заключал старые уговоры, ушли в забытие. Их время кончилось. Теперь правят молодые и сильные правители, и они полагают, что уговоры предков их более не связывают.

— Вот как, — иронично вздёрнул брови Айвен.

— Так бывает у всех народов, — заметил посланец. — И у вас тоже.

— И у нас, — согласился Айвен. — Разница в том, что у нас побольше уважения к старшим. А даже, когда молодой правитель решает сломать уговор, старики хотя бы успевают ему объяснить, что за этим последует. Судя по всему, вам объяснить не успели.

Посланец промолчал, оценивая Айвена, а тот продолжил:

— Зря вы не слушали стариков, — сказал советник Тайной Канцелярии. — Этот барьер оберегает земли обеих сторон. И, к слову, подумайте, почему барьер ставили не мы, а ваши сильнейшие маги.

— Я знаю хроники, и там много лжи.

— Знаешь, да не все. — Айвен смотрел на него в упор. — В хрониках, которые читал ты, записано, что барьер поставили ваши мудрецы. А в тех, что читал я, записано при каких обстоятельствах они на это пошли.

— Вы схитрили, — выплюнул посланец. — Тогдашнего нашего правителя шантажировали собственным сыном. Невинное дитя удерживали три года, и всё это время он подписывал то, что ему подсовывали. Барьер поставили, потому что он желал вернуть мальчика.

— Это ваша красивая легенда, чтобы не казаться слабыми перед потомками. Но правда совсем другая.