Жил-был однажды повар,

Любил готовить он,

И люди есть любили,

Лишь за его столом.

Однажды заглянула,

Беда в его окно,

Но тут же отвернулась,

Учуяв кое-что…

А он готовил чудо-суп,

Из рыб и трёх десятков круп,

Чей аромат и вкус так мил,

Что счастье людям приносил.

Беда отведать супа,

Желала, что нет сил,

И в деву обернулась

Тарелку попросив.

Отведав одну ложку,

Была поражена,

И повару сказала,

Твоя буду жена.

Собрались тогда люди,

Их новость привлекла,

Но каждый обнаружил —

Невеста ведь — Беда.

Но…

Но повар приготовил суп,

Из рыб и трёх десятков круп,

Тот аромат и вкус так мил,

Любому счастье приносил.

Голос у него был, надо отдать должное, чертовски хорош. Зала подхватывала припев, боярин топал ногой, Георгий утирал слезу. Вера едва сдерживала хохот.

А я стоял в сторонке и думал: вот ведь штука. В масштабах этого мира, он сделал почти невозможное. Моё имя катилось по Североземью впереди меня, из кабака в кабак, благодаря его голосу. Причём, задолго до того, как я сам добирался до тех мест со своей готовкой.

Лучшего маркетолога я бы и в своём мире не нанял.

Следующие дни я потратил с толком.

Пока Владислав вёл какие-то свои таинственные переговоры, я мотался по Белогорью и смотрел. Где тут и что. Где ходит народ, где торговые ряды, где пустуют хорошие углы на бойких перекрёстках. В голове сама собой складывалась карта: вот сюда поставить быструю раздачу, «поесть на ходу», для мастерового люда и приезжих. Вот тут, у площади, где гуляют люди побогаче, можно развернуть что посолиднее. Настоящую ресторацию. А вот здесь, рядом, сбить несколько точек в кучу, чтоб человек пришёл и выбирал: хочешь шаурму, хочешь пирог, хочешь горячего.

Я объяснял это Вере и Владиславу, и опять ловил себя на том, что сыплю словами, которых тут никто не знает. Фуд-корт. Проходимость. Единый стандарт. Владислав ни черта не понимал, но слушал жадно, кивал и потирал руки так, что, казалось, вот-вот огонь высечет.

— Сюда мы придём, — сказал я ему, стоя посреди шумной площади. — Обязательно придём. Но не сейчас. Сперва надо людей обучить. Иначе выйдет, что вывеска красивая, а внутри дырка от бублика.

— Голова, — уважительно сказал Владислав. — Ох, голова.

А на третий день он поймал меня за рукав, и в глазах у него прыгали знакомые хитрые черти.

— Так, Макс. Нынче гость будет. Важный, — Он прямо раздувался от предвкушения. — Сюрприз тебе. Веди себя прилично и не вздумай дерзить, понял?

— Какой ещё гость?

— Увидишь. Только приготовь сегодня что-нибудь особенное. Так, чтобы даже я удивился.

Гость прибыл под вечер, да так что округа на уши поднялась. Сперва въехала охрана, три дюжины конных, все как на подбор, в одинаковых плащах, при хорошем оружии. Потом слуги. Потом богатая крытая повозка.

А из повозки вылез человек, при виде которого у меня слегка отвисла челюсть.

Потому что это был вылитый Владислав.

Такой же дородный и осанистый. Только если Владислав был весь круглый, добродушный и мягкий, как новенький заячий тулуп, то этот держался прямо, глядел властно, и дорогая одежда сидела на нём так, будто он в ней родился. Два сапога пара, только один проходил всю жизнь по трактам, а второй по дворцовым залам.

— Знакомься, — расплылся Владислав, обнимая гостя за плечи. — Мой братец. Доброслав.

Я так и застыл. Потому что имя князя, правившего центральными землями Североземья, знал даже я, деревенский повар с края света.

— Так вот он какой, — князь Доброслав оглядел меня с головы до ног, неспешно, внимательно. — Братец мне про тебя все уши прожужжал. Говорит, повар, каких свет не видывал. Ну и смутьян вдобавок, каких тоже поискать.

— А ты не верь на слово, — вклинился Владислав, сияя. — Ты попробуй.

Князь ел молча и вдумчиво. Он вообще оказался не из тех, кто охает и причитает, как Георгий. Он пробовал, прикрывал глаза, катал вкус на языке, будто дегустатор. И по его лицу было решительно ничего не понять.

Чувствовал я себя так, будто от моей готовки зависит моя жизнь. Хотя, кто знает, может, так оно и было.

Доброслав доел, отложил ложку и молча поглядел на меня.

— Теперь понимаю, чего ты всё по трактам дороги топтал, — произнёс он наконец. — Теперь понятно, что ты, братец, так рьяно разыскивал.

Я сглотнул. Как бы меня в подвал не посадили.

Князь отодвинул пустую тарелку.

— Владислав мне показывал бумаги, — сказал он. — Что вы там, на границе, устроили. Дорога платная. Деревня, в которую едут за сто вёрст. Фестиваль этот твой весенний, на который уже пол-Североземья собралось. Я, признаться, сперва не поверил. Думал, братец, как обычно, увлёкся. А теперь вот поел и вижу: не врёт.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Слушай меня, повар. У нас, в Североземье, привыкли ценить тех, кто машет мечом. Воинов, баронов, тех, кто тварей тёмных бьёт да границу держит. И правильно, без них никак. Вон, барону Грегору твоему я нынче титул повышаю, за то, что он у барьера беду перехватил и всё княжество прикрыл. Заслужил он.

Я кивнул. За Грегора было только радостно.

— Только вот какая штука, — продолжал князь. — Земли ему теперь столько отойдёт, что он уже и сам не рад. Пишет мне: дай, государь, помощника, не управлюсь один. Мечом землю удержать можно, а вот сделать так, чтоб на ней люди не загибались и не бежали, оказывается, умеют единицы. Это, брат, посложнее, чем мечом махать.

Он в упор посмотрел на меня.

— Княжеству нужны не только те, кто землю защищает. Нужны и те, кто её обустраивает. Вот таких у меня по пальцам пересчитать. А ты, похоже, из них.

У меня слегка пересохло в горле. Я уже понял, к чему он клонит, и всё равно не до конца верил.

— Справишься с тем, что братец на тебя взвалил, — сказал князь Доброслав, — дам тебе землю. Небольшую, под рукой у Грегора будешь. Он как раз до вашей Лесной Сказки никак не доберётся. Да и ещё есть там одна деревенька, ткацкая, захирела совсем. Вот эти земли и возьмёшь. И станешь, Макс, бароном, со своей землёй и людьми.

В зале стало очень тихо.

Бароном? Я, бывший московский ресторатор, который год назад очнулся избитым мальчишкой в каморке под лестницей?

Но сейчас я поглядел на этот обещанный титул трезво. Без восторга дурачка, которому посулили корону. Титул — это ведь не награда. Это скорее ответственность. А еще это власть и возможности. Но мне проще смотреть на это, как на инструмент. Земля, люди, право строить и защищать. Ровно то, что мне и нужно для дела.

— Справлюсь, — пообещал я.

— Не сомневаюсь, — князь впервые едва заметно усмехнулся. — Братец за тебя ручается. А он, зараза, в людях никогда не ошибается. Потому я его и терплю.

Владислав скромно потупился, хотя широкая улыбка плохо вписывалась в образ скромника.

А я стоял посреди богатой залы, глядел на важнейшего человека Североземья, который на меня смотрел как на важного человека, и в груди разливалось тепло. Вот сейчас я действительно на своём месте. Теперь всё точно будет хорошо.

Снег давно сошёл, и Лесная сказка расцвела.

Я стоял на крыльце новой усадьбы, той самой, что строилась всю зиму под важных гостей, и смотрел, как моя бывшая глушь встречает весну. Оттаяли медовые домики, зазеленели склоны, озеро сбросило лёд и лежало синее, чистое, в оправе молодой листвы. А по всей деревне, куда ни глянь, сновал народ.

Гости ехали каждый день. Купцы, мастера, зеваки, повара, важные господа с лакеями. Телеги, возки, конные. Генка, вернувшийся из Дубового Яра уже не поварёнком, а бывалым наставником, всё равно, по-старинке, то и дело взбегал на пригорок и орал на всю округу своё коронное: