— Раненых в дом, и поживее! Сыча осторожнее. Николай, ты в порядке? Вот тебе зелье от спины, если других ран нет, то занимайся делами. Павел, ты чего застыл? Давай шуруй в дом, тебя первого осмотрю.

— А это кто тут связанный? — хмуро спросил Илья, глядя на пленников.

— Эти раскаялись, — ответил Николай, — Их бы к барону Грегору отправить. Может, на границе пригодятся, а нет, так на рудники.

Пленники сидели бледные и старались не привлекать к себе внимания. А после слов Николая вовсе попытались слиться с телегой и прикинуться ветошью.

— Ну, тогда я за ними пригляжу, чтобы не сбежали, — заявил Илья.

Пока шагали в таверну, Павел поравнялся с Еленой.

— Мы ведь с победой вернулись, — сказал он негромко, косясь на Сыча с Глафирой.

— Ага, хорошо еще хоть с руками. Вот осмотрю тебя, потом послушаю, кого ты там побеждал.

— Да он почти сразу с рукой своей упал, медведя даже не ударил, — махнул рукой Сыч с ехидной улыбкой.

Павел аж покраснел, хотел что-то возразить, но Николай по-доброму похлопал его по плечу и громко сказал.

— Сыч, ну и шутки у тебя. Павел нас прикрывал и сражался как настоящий воин.

— Уже и нельзя боевого товарища поддеть, — шипя от боли, ответил Сыч, которого держали трое мужиков, поддерживая с разных сторон.

Хотели соорудить что-то вроде носилок, но Сыч наотрез отказался, мол, он же не малохольный какой-то, и сам дойдёт. Хотя и шипел при каждом шаге, да мешком висел на плечах деревенских.

Тем временем, Елена размотала повязки, что держали доску на руке Павла, и рассерженно поглядела на парня.

— Это что? — спросила она очень тихо.

— Ну… сломал, кажется. Так вышло.

— Так вышло⁈ — Елена выпрямилась. — Ты обещал, что беречь себя будешь.

— Елена, не будь строга. Мы живые вернулись, хотя впятером против трёх десятков вышли, — заступился за Павла Николай.

После его слов мужики загомонили. Стоявшие плотным кольцом охотники, уважительно поглядели на Николая и Павла.

— А что вы глядите? Так и было, — тут же принялся разливаться Сыч. Кажется, после пережитого, в нём раскрылся талант рассказчика. — Там разбойничьей погани человек пятьдесят было. А главарь у них, сущий гигант. А когда мы их теснить стали, так он медведем обернулся, и давай нас крушить. Но мы не отступили.

— Дураки, потому что. Это дело гвардии баронской, а не тавернщика и плотника с друзьями.

Сказала Елена не громко, но мужчины прониклись. Даже Глафира согласно кивнула, чего раньше за ней не водилось.

Елена на миг отвернулась, и незаметно утерла глаз плечом, хотя это заметили абсолютно все, и стыдливо отвели глаза, чтобы не ставить целительницу в неловкое положение.

Несмотря на столпотворение и гомон, Елена делала свою работу и старалась выглядеть невозмутимой.

— Значит так, — сказала она, обращаясь только к одному Павлу. — Я тебе обе руки сейчас перевяжу и мазью намажу, а ещё зелье дам. Это будет больно. Потом ты полтора месяца не будешь руками шевелить вообще.

Павел открыл было рот.

— И если я увижу, — добавила Елена, — что ты хоть раз поднял что-нибудь тяжелее кружки, я тебя сама прибью. И лечить потом не стану.

Павел понурил голову, а Елена принялась споро обрабатывать его ранения, то и дело вздыхая. Виду она не подавала, но беспокоилась за Павла, и была очень сердита, что он заставил её переживать.

Но на этом беды Павла не закончились. Стоило Елене отойти и переключиться на других больных, как Павла в оборот взял Сидор.

Плотник встал над перебинтованным Павлом, упёр руки в бока и минуты две молча сверлил его укоризненным взглядом.

— Ну вот, дожили. Одной рукой кое-как работал, — плотник загнул палец. — Я и то радовался: думаю, хоть доску придержит. А теперь? Теперь и вторую руку сломал!

— Я же не специально.

— А я разве говорю, что специально⁈ Я говорю: что я с тобой делать буду⁈ — Сидор всплеснул руками. — У меня второй домик стоит! У меня стропила не подняты! Ты мне кто, помощник или украшение⁈ Зубами молоток подавать будешь?

— Ты меня как Глафира отчитываешь, — фыркнул Павел.

— Хорошо хоть, у меня парни теперь есть, — выдохнул Сидор. — они, конечно, те еще помощнички, вдвоём бревно поднять не могут, но хотя бы с руками.

— Тогда я командовать буду, — заключил Павел. — Опыт-то мой бесценный никуда не делся.

— Пф-ф, и зачем нам командир такой нужен безрукий? Ни молотка подержать, ни струбцину подать.

— Сидор, — окликнул я тихо, искренне пожалев Павла. А то все на него набросились.

— Чего?

— Он же живой. Выздоровеет и ещё проявит себя. И он ведь не глупостью страдал. Он деревню защищал от разбойников.

Плотник насупился:

— А я что, спорю? Но как не поддеть. Мне ведь одному столько отстраивать теперь.

— Не одному, тебе ведь парни помогут.

— Ага, — выдохнул Сидор, но на Павла коситься перестал. Постоял немного, а затем махнул рукой и вышел, громко хлопнув дверью.

Но уже через минуту вернулся с кружкой взвара и очень аккуратно подал Павлу, чтобы тот мог напиться.

А тем временем в конце зала разворачивалась совсем другая картина.

Георгий увидел дочь.

Он стоял посреди зала, худой, заросший, с потемневшим лицом, и вдруг задохнулся.

— Вероника, доченька!

Он побежал к ней через весь зал, спотыкаясь, расталкивая людей. Из его глаз градом катились слёзы. Вера и опомниться не успела, как Георгий сгрёб её в охапку и прижал к груди. Да так, что она пискнула.

— Девочка моя… Живая… Слава Солнцу… — отец принялся осыпать дочь поцелуями.

Вера стояла совершенно оцепенев, и из всех присутствующих, её понимал только я. Благо, она не принялась отбиваться, как пару дней назад от Михаила.

— Я… — через силу выдавила она. — Я тоже. Я рада.

А затем осторожно подняла руки и обняла его в ответ.

Отец о чём-то расспрашивал, обещал, Вера вежливо кивала, хотя и невооружённым взглядом было видно, что что-то не так. Но Георгий будто и не замечал. Дочь для него была главным в жизни.

Отец всё говорил и говорил, Вера беспомощно посмотрела на меня.

Георгий перехватил её взгляд и было нахмурился, но узнал меня.

— Георгий, я там еды сделал, иди присядь да поешь.

— Да, а я поухаживаю и принесу тебе, — оживилась Вера.

— Ну что ты доченька, пойдём вместе присядем, а нам принесут.

— Нет, всё же я принесу. Мне спокойнее, когда есть чем заняться.

— Ну раз так, то конечно доченька, конечно.

Всё же при ближайшем рассмотрении стало очевидно, что Георгий растерян.

Тут к нам пришёл Михаил. Он крякнул, от прострелившей боли.

Георгий бросился было и его обнимать на радостях, но увидел в каком тот состоянии и поберёг начальника охраны.

— Я тебе по гроб жизни теперь… Спасибо Михаил! Друг!

— Герогий, обсудить кое-что надо. Пойдём присядем, а я тебе всё и расскажу.

С Михаилом Георгий направились к ближайшему столу, а я пошёл помогать Вере. А то и правда странно уже выглядит, что дочь купца по кухне хозяйничает, да еще и на чужой.

— Ты в порядке? — спросил я у Веры.

Она мелко закивала, суетливо разыскивая посуду и накладывая еду.

— Он такой же, как я помню, — сказала она судорожно вздохнув. — То есть, не такой измученный и осунувшийся, конечно, но жесты, слова, как со мной себя ведёт. Это мой отец. Знаю, что звучит странно…

— Страннее чем что? — мягко улыбнулся я.

— Да, я же вообще в другом мире оказалась, но это правда мой отец.

— Тебе нужна помощь? Или психологическая поддержка?

— Справлюсь, — мотнула она головой, и тут же едва не выронила тарелку из дрожащих рук.

— Ты вот что, — я забрал у неё тарелку. — Постарайся расслабиться. Вдох, выдох, и иди пообщайся с ним. Не нужно бросаться ему на шею, думаю ты и сама понимаешь. Но понаблюдай, послушай, а там и поймёшь, как себя вести и о чём с ним говорить.

Тем временем, Михаил с непроницаемым лицом объяснял что-то Герогию, а тот слушал, и то и дело встревоженно поглядывал в сторону Веры.