Между родителями была договоренность, что Малвина будет жить в доме Леонсио, но прежде ей ни разу не удалось побывать здесь. Малвина была восхищена увиденным. Большой, просторный и светлый дом, чисто выметенный двор, посреди которого стоял накрытый всевозможными яствами стол, произвели па нее неизгладимое впечатление. Она была в восторге.

Стол начинался у ступеней, ведущих на веранду, и за-канчивался у хозяйских построек. За ним могли расположиться более двухсот человек. Описывать то, что стояло на столе, нет никакой необходимости. Скажем только, что сто-

личные повара потрудились на славу и приготовили неимоверное количество блюд — от невыносимо острых мексиканских до изысканных европейских.

Пир начался в два часа пополудни.

Леонсио и Малвина сидели во главе стола. От них исходила нежность и влюбленность, и эти чувства передавались окружающим.

Произносили по нескольку здравиц одновременно, так как на одном конце стола немного можно было услышать из того, что говорилось на другом. Но это никого не смущало, и приглашенные вели себя весело и непринужденно. Все шло своим чередом. Официанты едва успевали приносить полные кувшины с вином, как их сразу выпивали.

Рабам в этот день дали отдых, они сидели в своих лачугах и пили за здоровье молодых.

Когда наконец первый, самый красноречивый поток тостов схлынул, Мария толкнула командора локтем в бок, как бы намекая — пора.

Дон Алмейда поднялся, держа в руке бокал с вином. Воцарилась мертвая тишина. Все ждали, что скажет хозяин имения. Командор откашлялся, вытер платком выступивший на лбу пот и начал:

— Дорогие мои дети! Малвина, я теперь, если ты разрешишь, буду называть тебя дочерью. Дорогие мои друзья и все те, кто собрался здесь в столь праздничный для нас день...

Дон Алмейда замолчал на минуту, сглотнул и продолжил:

— Сегодня женится мой сын Леонсио. Я волнуюсь... Не могу подобрать слов... Будьте же счастливы, молодые. Живите в мире и дружбе, нарожайте детей, ведь я так хочу внуков. И не ссорьтесь, не давайте друг другу поводов для ревности и других беспокойств. Я люблю вас, милые мои.

С этими словами командор расцеловал Леонсио и Малвину и хотел было уже сесть, но Мария злобно посмотрела на него, и он опять заговорил:

— Я хочу, чтобы вы услышали сейчас очень важное сообщение. Дело в том, что я завтра вынужден буду уехать. Уехать надолго. Я не могу поступить иначе, дело больно уж важное... Одним словом, я хочу сказать, что это имение на продолжительное время обретет нового хозяина. Леонсио, сынок, бери хозяйство в свои руки, заботься о нем. Я получил его в наследство от моего отца, твоего деда. Ты скоро получишь его от меня, передашь своим детям. Береги фазенду, сынок. А ты, Малвина, помогай мужу во всем, дели с ним радость и горе. Живите счастливо и умрите в один день.

Гости зааплодировали, завизжали от восторга, заулюлюкали, хоть на другом конце стола вовсе не слышали того, что сказал командор. Мария многозначительно поцеловала его в щеку.

Веселье продолжалось.

Ближе к вечеру слуги установили на крыше дома факелы, и когда ночная тьма начала окутывать живописную ложбину, когда где-то вдали, за зелеными холмами, покрытыми густым лесом, потихоньку стали постанывать рыскающие в поисках еды гиены, во дворе дома было светло и уютно.

Гости изрядно выпили, и задушевная, пьяная и в то же время невероятно темпераментная песня разлилась, как горная река, подхваченная сотнями голосов. Пели и Леонсио с Малвиной, и их родители, отдавая такой родной музыке всю свою наполненную самыми нежными чувствами душу. Такое единение разных, казалось бы, людей нечасто можно встретить.

Пели и стар и млад, мужчины и женщины, господа и рабы. Готовясь отойти ко сну, они затянули свою невольничью песню.

В этот самый момент во владения Леонсио въехала Изаура. Тяжелая дорога отняла у нее много сил. Она весь день тряслась на ухабах, сидя на неудобном жестком сиденье старенького экипажа.

Уже подъезжая к дому, она услышала ласковую, протяжную песню и крайне удивилась огромному количеству карет, стоявших за живой изгородью.

С тех пор как Изаура приняла решение вернуться на фазенду, ее не покидало странное, необъяснимое чувство. Ей казалось, что вот-вот должно было что-то случиться, что грядут какие-то перемены.

Ее экипаж не мог проехать дальше, и она вынуждена была выйти из него.

— Позволь, я помогу тебе, — сказал добродушный Пинеда. Он сильно устал и с трудом держался на козлах.

— Нет, спасибо. Не надо, я сама, — ответила Изаура. — Ты очень хороший человек, Пинеда. Я всегда тебя буду помнить.

— Зачем же помнить? Я уверен, мы еще встретимся. По крайней мере, очень этого хочу.

— Прощай, Пинеда. Будь осторожен.

— Прощай, девочка моя. — Пинеда смог сдержать слезы. Он долго еще смотрел вслед удалявшейся девушке.

Изаура прошла мимо выстроившихся в бесконечный ряд карет. Возничие уже спали. Они расположились каждый в своем экипаже и, накрывшись добротной рогожей, смотрели удивительные сны.

Лошади были распряжены и стреножены. Они мирно паслись неподалеку и сонно жевали сочную зеленую траву. На следующее утро им предстоял долгий путь, и лошади отдыхали, набираясь сил.

Изаура не могла понять, что это за огни светятся впереди, кто так громко поет жалобную песню? Уж не умер ли кто? Изаура ускорила шаг.

Звуки песни усиливались. Изаура уже почти бежала. «Что же произошло? — проносилось в ее голове. — Неужели у донны Марии не выдержало сердце? Неужели ее поминают? Ах, нужно было приехать раньше!»

Вздох облегчения вырвался из ее груди, когда она увидела донну Марию и дона Алмейду. Они сидели обнявшись и раскачивались в такт музыке. Сперва Изаура даже не обратила внимания на то, что происходит вокруг. Но постепенно, осмотревшись, она начала осознавать, что все эти люди собрались по поводу какого-то праздника. И тут она не поверила своим глазам. Во главе стола сидел Леонсио, облаченный в брачный костюм, и обнимал девушку в подвенечном платье. Изаура была потрясена. Ей сразу же стало все ясно.

«Надо же, — думала она. — Прошло не так много времени, а Леонсио вернулся из Парижа и уже успел жениться. Донна Мария и командор снова вместе, как и в былые годы. Странно... Когда я находилась здесь, дни тянулись томительно долго. Но стоило мне уехать, как произошло столько перемен! В голове не укладывается».

Изаура находилась как будто во сне, как будто в другом измерении. Сколько она себя помнила, в имении никогда не устраивались подобные торжества. Она не привыкла видеть такое количество веселых и беззаботных людей, которые, казалось, чувствовали себя большой единой семьей.

Необычность ситуации заключалась в том, что Изауру никто не замечал, хотя ее отовсюду было прекрасно видно. Она одиноко стояла на белых мраморных ступенях, и огонь факелов мерцал, переливался на ее волосах. Все настолько были заняты своим делом, настолько были погружены в музыку, что не поднимали голов.

Но Изауре это было даже на руку. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь обратил внимание на бедность ее одежды, на изможденное, бледное лицо. Она поднялась на веранду и вошла в дом. Изауре показалось, что она не была здесь целую вечность. Но зато как все вокруг знакомо и дорого! Она потянула носом воздух. Да-да, тот самый запах, запах тепла и уюта. Девушка открыла дверь в свою комнату. Ничего не изменилось с момента ее отъезда. Она с разбегу плюхнулась на кровать. Ей захотелось уснуть, забыться. Но беспокойные думы не давали ей этого сделать. Она закрыла глаза. Перед ней поплыли разноцветные фигуры, непонятные очертания и странные, пугающие огни.

«Что скажет о моем возвращении донна Мария? Не будет ли она сердиться? Ведь теперь, когда Леонсио женился, ей будет с кем встретить старость. Та девушка, которая сидела рядом с Леонсио, будет за ней ухаживать. Она родит ей внука, и Мария забудет про меня. Хотя какие нехорошие мысли лезут мне в голову... Как я могла подумать такое про донну Марию, ведь она всегда относилась ко мне как к дочери. Я просто устала. Завтра утром брошусь в ее объятия, буду просить прощения за то, что оставила учебу. И она меня простит. Я знаю, что она будет рада видеть меня. В любом случае никуда я больше не поеду. Я привыкла жить на фазенде. В любом другом месте я чувствую себя чужой. Я нужна здесь. Пусть не получу образования, но буду помогать дорогим мне людям. Я никогда не была нахлебницей. И не буду. Я простая рабыня... Всего-навсего рабыня...» — грустно думала Изаура.