Но Кампус был довольно спокойным городком, и большинство камер в тюрьме пустовало. Лишь некоторые из них занимали надебоширившие пьяницы или мелкие базарные воришки.

Алваро сидел в отдельной камере, ведь он был знатного происхождения, и по закону его не могли поместить вместе с простыми людьми.

Молодой человек был в ярости. Как дикий лев шатался он из угла в угол, то и дело колотя ногами в чугунную дверь. Нет, он даже не думал о побеге. Молодой Алваро надеялся на помощь своего друга Жералдо. Но вот уже целую неделю молодой Фонтес вынужден был ждать помощи друга, а ее все не было и не было. Это очень бесило Алваро.

Вдруг чугунная дверь в камеру с грохотом открылась и вошел надзиратель.

— Господин Алваро Фонтес, к вам посетитель, ваш адвокат!

— Ну наконец-то! — воскликнул Алваро и бросился навстречу входящему в камеру Жералдо.

Друзья обменялись крепким рукопожатием.

— Ну как дела? — нетерпеливо спросил Алваро.

— Подожди еще немного, милый друг, и совсем скоро ты покинешь эти мерзкие стены, — улыбаясь ответил адвокат.

— Но сколько? Сколько мне еще ждать?

— Я же сказал тебе — еще чуть-чуть!

Алваро раздраженно махнул рукой.

— Ты все время говоришь мне, что я должен еще чуть-чуть подождать, а между тем я уже целую неделю торчу здесь!

— Ну пойми, Алваро, — попытался урезонить его Жералдо, — ведь дела подобного рода не делаются в один день.

— Да я все прекрасно понимаю! — не унимался Алваро. — Но ведь пока я сижу в этой проклятой тюрьме, Леонсио может сделать с Изаурой все что угодно!

— Но ведь ты же не хочешь остаться здесь лет эдак на восемь — десять, ведь правда? Если так, то тебе придется подождать.

Наконец Алваро успокоился. Он сел на табурет и спросил:

— А что ты делаешь, чтобы меня освободили?

Жералдо улыбнулся.

— Мне пришлось мною потрудиться, распутывая твой мальчишеский поступок. Я написал письмо твоему деду в Рио-де-Жанейро. Он очень влиятельный человек и сможет надавить на здешнего начальника полиции.

— Ты написал деду?! Но ведь я просил тебя!..

— А что мне было делать?! — взорвался Жералдо. — Оставить тебя гнить в этой вонючей тюрьме?! Ведь ты прекрасно знаешь, что дуэли —запрещены и преследуются законом! Я испробовал все способы, но только зря потратил время. Так что подожди еще деньков пять — десять, пока от твоего деда не придет письмо.

— Но я не могу столько ждать! — расстроенно сказал Алваро.

— Ну тогда попробуй убежать, если только тебе это удастся.

Алваро прошелся по камере, пытаясь успокоиться. Наконец он остановился и спросил:

— Как Мигел? Что с ним?

— Он еще в тюрьме. После тебя я сразу зайду к нему. Мне удалось кое-что сделать. Я добился пересмотра дела, и через две недели состоится повторный суд.

— И тебе удастся доказать его невиновность? — спросил Алваро.

Жералдо утвердительно кивнул головой.

— Как?

— Этого я пока не могу сказать. Но у меня есть неопровержимое доказательство, что Энрике убил не он.

— Какие доказательства? Откуда? — спросил Алваро.

Но тут дверь в камеру открылась, и надсмотрщик сказал;

— Свидание окончено!

— Еще пять минут, прошу вас! — взмолился Алваро.

— Не положено!

— Ну хорошо, — сказал Жералдо, — не волнуйся. Через восемь — десять дней тебя освободят, за это я ручаюсь. А пока — до свиданья.

— До свиданья! — сказал Алваро и пожал другу руку.

Жералдо ушел.

— Восемь дней! Целых восемь дней! Это целая вечность! — воскликнул молодой Фонтес и в отчаянии бросился на тюремную койку.

Но освободили Алваро на два дня раньше, чем обещал адвокат. Письмо от полковника Фонтеса пришло очень быстро, и начальник полиции внял просьбам столь высокопоставленного чиновника освободить его единственного внука.

Таким образом уже через неделю Алваро снова был на свободе. Вместе с ним из тюрьмы был выпущен и его секундант сеньор Саварро.

Леонсио позволил себе наконец отвлечься от мрачных дел. Вроде бы все утряслось: на Изауру накинута еще одна петля — вынужденное замужество, ее возлюбленный изолирован в ожидании суда за организацию дуэли, недалек день, когда и Мигела отправят на каторгу, Малвина смирилась и вернулась в дом. Не пора ли заняться хозяйством? Он стал внимательней просматривать газеты, интересуясь как деловыми, так и политическими новостями. Последние его встревожили.

— Взгляни, Малвина, что пишет «Северный вестник»: «Все больше и больше рабовладельцев переводят своих рабов на положение арендаторов. Утверждают, что это морально и выгодно!» — обратился он к жене за утренним кофе.

— И неудивительно, — спокойно ответила она, — у нас тоже находятся такие реформаторы, хоть и в меньшем числе.

— Но как можно отказаться от рабовладения?! Ведь это основа нашей экономики, в конце концов!

— А пример Соединенных Штатов тебе ничего не говорит? Они повоевали-повоевали да и пошли вперед без всякого рабовладения. Теперь и Европа к ним относится как к цивилизованной стране. Одни мы как бельмо на глазу у всего мира!

— Я смотрю, микроб аболиционизма проник и в твою душу.

— Не могу назвать себя аболиционисткой, но рабовладение мне отвратительно, хоть я сама и владею несчастными...

— Вот! Взгляни, — прервал ее Леонсио, — ты не одинока и у нас на юге. Вот статеечка, подписанная стариком Фонтесом: «Рабство — позор нации!» Лучше бы о своем внуке такое написал...

— Ну, ты несправедлив к нему. Влюбленные — слепы. Я надеюсь, что ты простишь его. Напиши заявление.

— И не подумаю! Если б ты знала, как он себя вел, ты не пожалела бы этого наглеца. Но ничего, замужество Изауры охладит его любовный пыл.

Они помолчали. Леонсио дочитал статью и резко вскочил.

— Ты представляешь, чего они добились?! Теперь беглых рабов будут не возвращать владельцам, а забирать на принудительные работы, выплачивая хозяевам компенсацию. Ты понимаешь, чем это пахнет?! Они же теперь побегут толпами!

— Но что же делать? Раз решено, так решено.

— Нет, я не могу спокойно ждать, пока на фазенде не останется рабов. Я поехал.

— Куда?

— Нам, южным фазендейро, нужно объединиться, как южанам — американцам!

— Ты что же, хочешь воевать?

— Не воевать, но создать отряды, которые будут препятствовать побегам рабов. Сегодня меня не жди, буду завтра вечером, — предупредил Леонсио и пошел готовиться к поездке.

Дон Леонсио де Фонсеки уже третий день объезжал своих ближних и дальних соседей, увлеченный новой деятельностью. Он уже накопил определенный опыт, в его манерах появилась решительность и властность, свойственная политическим деятелям. Собственно политикой он и занимался, правда, не на том высшем уровне, где решаются судьбы страны и множества людей, а на своем, местном. Но при этом решались судьбы людей — рабов. Правда, единомышленники дона Леонсио, которых становилось все больше и больше в ходе его поездки, их-то за людей и не считали.

Когда приглашенные фазендейро расселись наконец вокруг стола хозяина, их принимающего, тот встал и сказал:

— Многоуважаемые соседи, мы собрались сегодня не по радостному поводу, как это была всегда, а перед лицом нависшей над нами опасности.

Присутствующие взволнованно загудели.

— Да, да, опасности! — продолжил хозяин. — Все мы заняты своими повседневными делами настолько, что даже газеты не успеваем читать, не заметили, как в стране скопились силы, угрожающие нам.

— Что еще за напасть? — спросил один из гостей.

— Аболиционизм! Вот язва, которая разъедает наше об-щество. Он проник с Севера уже и в наши края. Его сторонники, так же как престарелый вояка де Фонтес — он у них главный, — добились закона о невозвращении беглых рабов.

— Как это? Да они же все разбегутся?! Что они там, в столице, с ума сошли?!! — наперебой закричали фазендейро.