— Дон Алмейда, что вы делаете? — напрягаясь, но не решаясь резко вырваться из неожиданных объятий, спросила девушка.

— О, я просто жалею тебя, испуганная кошечка, как свою обиженную дочь.

— Но я ведь не дочь вам, мой господин!

— Слава Богу, нет, — невольно вырвалось у хозяина, но Изаура не уловила смысла сказанного, так как в это время пыталась мягко высвободиться. Когда ей это удалось, она отошла в угол беседки, и хозяин не последовал за ней, чтобы не спугнуть. Он решил зайти с другого конца.

«Что, если завести разговор о молодых людях? Это может ее раззадорить, а заодно я выясню, нет ли у меня соперника. В тихом омуте...»

— Изаура, признайся, ты не мечтаешь о женихе? В твоем возрасте это естественно.

— Нет, дон Алмейда, я ни о ком не мечтаю. Да и не могу мечтать, ведь мы, рабы, не вольны выбирать себе суженых, нас женят хозяева.

— Как можешь ты так говорить о себе? — притворно возмутился он. — Неужели ты думаешь, что мы с донной Марией насильно выдадим тебя замуж за какого-нибудь раба. Да и зачем тебе это? Ты даже не догадываешься, как можешь хорошо жить, если... — Он смолк.

— Что «если»? — не выдержала Изаура.

— Изаура, девочка моя, то, что я сейчас скажу, может тебя удивить или снова напутать. — Он подошел к ней и на этот раз решил начать с руки. Перебирая ее безвольные пальцы, хозяин продолжал: — Но ты мне дорога действительно не как дочь. Я много старше тебя, но твоя красота, твоя свежесть заставляют меня чувствовать себя молодым. В последнее время я все время думаю о тебе. Мне постоянно хочется тебя обнять. Вот так. — Он повторил попытку. Девушка вновь окаменела. — Не бойся, прошу тебя. Дай насладиться теплом твоего юного тела. Если ты полюбишь меня, я осыплю тебя подарками, ты, рабыня, будешь жить лучше, чем многие дамы-рабовладелицы, я накуплю тебе нарядов, украшений, мы будем тайно выезжать в город, веселиться...

Во время этого жаркого монолога руки командора ласкали тело девушки, которая от страха и отвращения не могла вымолвить слова.

— Вот, — продолжал хозяин, — это ключ от домика Андре. Я там все приготовлю. Приходи туда после ужина, и мы проведем сказочную ночь. Ты узнаешь, что такое любовь. Не думай, что я стар и слаб. О, многие женщины считают счастьем мои объятия. Возьми же ключ!

Он силой сунул ключ в безвольную ладонь Изауры, и девушку словно что-то обожгло. Она резко высвободилась и бросила ключ, который со звоном упал на каменный пол беседки и отскочил под скамью.

Дон Алмейда машинально наклонился за ним, и Изаура хотела выбежать из беседки, но он заслонил ей дорогу. Когда хозяин с побагровевшим от напряжения и гнева лицом выпрямился перед ней, он увидел уже не безвольную рабыню, а мраморную статую с горящими глазами.

— Что это значит, дерзкая девчонка? — закричал командор.

— Это значит, что я не хочу превращаться в Розу, которая почти каждый день пользуется этим ключом. Вы можете, мой господин, приказывать мне, наказывать меня, но предупреждаю, что подобная ночь станет последней в моей жизни.

— Ах вот ты как заговорила?! — угрожающе произнес дон Алмейда. — Что ж, и прикажу, и накажу. А насчет последней ночи — не зарекайся. Не ты первая, не ты последняя. И все выжили. — С этими словами он грубо обхватил девушку и с силой прижал к столбу беседки, будто намереваясь осуществить задуманное прямо здесь, средь бела дня.

За этим занятием его и застала донна Мария, медленно спускающаяся к беседке. Если бы он больше внимания обращал на жену и изучил, как подобает супругу, ее привычки, он бы знал, что беседка — любимое место ее уединения в это время, и никогда бы не выбрал ее для свидания.

Услышав невольный вскрик жены, он ослабил объятия, и бедная Изаура, закрыв лицо руками, в слезах промчалась мимо хозяйки наверх к дому.

Донна Мария, прижав руку к сжавшемуся сердцу, медленно вошла в беседку и села на скамью. Командор, поправляя костюм, готовился к неизбежному объяснению. Он ожидал, что жена начнет кричать, плакать, но она молчала. Когда молчание стало уже невыносимым, хозяин кашлянул и непривычно для себя смущенно сказал:

— Ну вот, так получилось...

— Как ты мог?! — вдруг закричала жена. — Как ты мог посягнуть на это невинное создание? Тебе мало шлюх в Кампусе?

— Я туда езжу по делам, — попытался возразить дон Алмейда.

— По делам?! Из-за этих дел скудеет наше хозяйство, а у тебя руки по утрам трясутся. Кого ты хочешь обмануть? Тебе мало молоденьких рабынь, которых ты таскаешь в дом этого негодяя Андре?

— Но мы их там наставляем перед работами, — снова попытался оправдаться муж.

— Ну конечно, только после ваших наставлений почему-то появляются малыши-мулаты. Тебе мало покладистой Розы, так ты еще покушаешься на невинность моей Изауры. До чего ты докатился, Алмейда! Ты погубил в свое время ее мать...

— При чем здесь я?! Просто пожар, несчастный случай, — внешне спокойно, но внутренне содрогнувшись, возразил командор.

— Да как ты не поймешь, я говорю не о физической гибели бедной Анны, ты погубил ее душу своими преследованиями, ты погубил нашу семью и вот теперь принялся за Изауру! Нет, я не позволю тебе этого! Убирайся из поместья, поезжай в Кампус, в Рио, твори там что хочешь, но, во имя всего святого, оставь ее в покое.

— Ты не можешь мне приказывать, я здесь хозяин и останусь им во что бы то ни стало. И чего ты хочешь от меня, еще полного сил мужчины? Мы с тобой давно живем как чужие. Нас только и связывают сын да фазенда. Посмотри вокруг! Все фазендейро не отказывают себе в маленьких удовольствиях, и их жены спокойно смотрят на это. Жизнь требует свое! — Алмейда перевел дух и, принимая молчание жены за согласие с его словами, уже спокойнее продолжил: — А что касается Изауры, то не забывай, что она такая же простая рабыня, как все, только образованная и воспитанная твоими стараниями. И не бросайся на ее защиту, словно наседка. Думаешь, она не по своей воле пришла сюда или я ее тащил на лассо?

— Твое лассо — твой лживый язык! И нечего клеветать на бедную девочку. Никто и никогда не очернит ее в моих глазах. Все, разговор окончен: учти, если я что-либо замечу, я пойду на все, чтобы спасти Изауру. Разговор окончен, — повторила она устало. Но если бы донна Мария знала, как она ошибается...

По бульвару Капуцинов, блаженно улыбаясь, неспешно шел молодой человек, облаченный в модный дорогой костюм. Попыхивая сигарой, он без какого-либо стеснения то и дело бросал взгляды на проходящих мимо молоденьких дам. С некоторыми заговаривал легко и непринужденно, осыпая всевозможными комплиментами. И странное дело, ни одна из них не ответила резким словом, не бросила презрительного взгляда. Женщины принимали его ухаживания с благодарностью и с непонятным им самим трепетом. Что-то притягивало их к этому мужественному и в то же время франтоватому юноше.

Читатель вряд ли догадывается, что речь идет о Леонсио, сыне командора Алмейды. Да-да, это был именно Леонсио. Время сделало свое дело, и задиристый мальчуган превратился в статного и сильного мужчину. Так жеребенок, неровно стоящий на своих тонких и слабых ножках, через какое-то время превращается в норовистого, со вздымающимися ноздрями иноходца, прекрасного скакуна. От своего отца Леонсио унаследовал приятную наружность. Не то чтобы он был красив, скорее симпатичен. Тонкие черты лица успешно сочетались с мощной фигурой, с его широкими плечами. Зная это, Леонсио всегда носил облегающие, сшитые на заказ, костюмы и фраки. Одет он был всегда дорого, опрятно и вызывающе дерзко. Часто он любил

ходить с тростью, чтобы придать себе большую солидность, и чуть ли не ежечасно менял в петлице яркие, будто улыбающиеся цветы. Каждую Неделю Леонсио ходил к парикмахеру И просил его сделать новую прическу. Одним словом, он любил заниматься собой (иногда делал это даже тщательнее какой-нибудь светской кокетки), всегда хорошо выглядел и был весьма доволен собой. Перед его большими карими глазами с лукавым прищуром и чуть вздернутыми, аккуратно постриженными усиками не могла устоять ни одна парижская девица.