Изаура обменялась быстрым взглядом с Жануарией.

«Будь осторожней, помни, о чем я тебя предупреждала», — говорили глаза мудрой негритянки. Про себя она подумала:

«Вот ради кого волк прикидывается овцой».

Изауру несколько успокоило то, что дон Леонсио не пригласил ее для разговора в свой кабинет, а повел вокруг сарая со станками, где были люди.

«Что это с ним? — думала девушка. — Неужели он за столь короткое время что-то понял и так изменился. А почему бы и нет? Ведь я вернулась совсем другим человеком. Правда, я наконец-то встретила свою любовь. А он? Что произошло с ним?»

Как бы читая ее мысли, он начал:

— Ты уже оправилась после своего побега? Я надеюсь, что дурман, которым окутала тебя мнимая свобода и отравил твой соблазнитель, рассеялся. Если так, то ты должна увидеть перемены, происшедшие здесь.

— Да, мой господин, — тихо ответила девушка.

— Ты не удивляешься, что тебя не подвергли наказанию? Признайся, что ты его ожидала.

— Я была готова к самому худшему, — призналась Изаура.

— Тем не менее оно не последовало. Скажу тебе больше — я даже не буду возбуждать уголовное дело против твоего отца за пособничество побегу рабыни и нападение на его хозяина. А ведь это было покушение на убийство. Тебя это удивляет?

— Да, мой господин, — покорно согласилась девушка.

— Не называй меня так. Неужели ты не отвыкла от такого обращения, пока царила в салонах Ресифа? Или ты своего покровителя тоже называла «мой господин»?

— Нет, — односложно ответила Изаура.

— Значит, ты удивлена? Что ж, я тебе объясню кое-что. Пока тебя не было, я много думал о наших взаимоотношениях. Ты знаешь о моих чувствах к тебе. Временами они тебя путали, временами я был тебе неприятен. Меня это и раньше очень огорчало. Но когда ты решилась на побег, полный опасностей и лишений, меня ужаснуло, насколько меня захлестнула безумная страсть к тебе. Как я мог, подумалось мне, своей настойчивостью довести невинную девушку до бегства. Повторяю, я много передумал за это время и впредь буду осторожен в проявлении своих чувств. Ты веришь мне?

— Я надеюсь, дон Леонсио, — ответила девушка, забыв наставления Жануарии.

— Но обещай мне и ты не смотреть на меня как на своего врага. Поверь, время — лучшее лекарство. Все плохое забудется. Ты забудешь о моих ошибках. Забудешь, надеюсь, и своего ресифского соблазнителя, как он теперь забудет тебя.

Изаура чуть было не поддалась порыву чувства, но не начала возражать, хотя вся душа ее кричала:

«Нет, никогда не забудет меня мой единственный любимый, как и я его!»

— Все может быть, — уклончиво ответила она, вспомнив предупреждение мудрой старухи.

— Что ж, в знак примирения позволь я тебя поцелую, не как всевластный хозяин, а как робкий влюбленный...

— Нет, дон Леонсио, еще не время, — сказала девушка, уклоняясь, и без спросу, как подобало бы рабыне, покинула его.

Дон Леонсио остался на месте, неудовлетворенный, но довольный, как укротитель, который хоть и не поставил тигра на задние лапы, но заставил его не броситься на себя.

Когда Леонсио, расставшись с Изаурой, вернулся в дом, сразу за дверью он чуть не споткнулся о распростертое на полу тело Розы. Он привык к ее диковатым выходкам, забавлявшим его в иных обстоятельствах, но сейчас, после трудного, унизительного разговора, он совершенно не был готов к каким-то играм.

Но Роза не играла. Она подняла залитое слезами лицо и, глядя с пола в его глаза своими, мерцающими из-под припухших век, прошептала:

— Мой господин, Леонсио, любимый король мой! Чем тебя прогневала твоя покорная раба? Почему ты даже не смотришь на меня, почему забрал ключ от дверей к счастью? Или я не радую тебя своим покорным телом?

Ее горе было непритворным. Он чувствовал свою безграничную власть над этой красивой рабыней. Казалось,

пройди он сейчас прямо по ней, как по ковру, она воспримет это с благодарностью, как проявление его власти над собой. Но вдруг он понял, что все, привлекавшее его к ней раньше, стало раздражать. Рядом с холодной отстраненностью Изауры горячая готовность на все выглядела даже отталкивающе. Ее распростертые на полу руки с розоватыми ладонями казались щупальцами росянки, которая, захватив жертву, уже не выпускает ее, не выпив ее жизнь.

— Из всего, что ты сказала, запомни только два первых слова! Об остальном и думать не смей!! — крикнул он и, обойдя ее, поднялся наверх.

Роза, перекатившись, как кошка по полу, также лежа посмотрела ему вслед и прошипела:

— Ну погоди, влюбленный слепец! Я еще открою тебе глаза на твою недотрогу, и, когда ты вернешься ко мне, я найду способ отыграться за это унижение.

 Мигел прибыл в Кампус через два дня после Изауры. Как грустно было возвращаться обратно путем, который вел их так недавно к ее свободе.

«Ах, зачем я послушал этих самонадеянных молодых людей. Если б не они, плыли бы мы сейчас с моей доченькой по Амазонке к своей новой, свободной жизни. Пусть там было бы нелегко, зато она была бы недосягаема для этого тирана. Что-то он сейчас делает с ней, как издевается? Нет! Если произошло что-нибудь страшное, я убью его, а потом себя!»

Ему приходилось продвигаться с осторожностью. Кто знает, не возбудили ли в штате уголовное дело против него за пособничество бегству и покушение на жизнь фазендейро? Но ни один встречный полицейский не обращал на него внимания, и он беспрепятственно добрался до окрестностей фазенды де Фонсеки, где поселился у старого приятеля и, послав его на разведку, стал ждать известий из поместья.

Приятель вернулся не один, а вместе с запыхавшейся Жануарией.

— Дон Мигел, дорогой наш, как я рада видеть вас! — обратилась она к нему со слезами.

— Что?! Как она?! Где моя девочка? Он посадил ее в подвал и мучает? — забросал ее вопросами Мигел.

— Да нет, она даже не наказана. И что самое главное — работает на хорошей работе, со мной, а не в доме. Так что она в безопасности.

— Но почему? Он что, переродился после моего удара по голове? — удивился слегка успокоившийся отец Изауры.

— Нет, не думаю. Боюсь, что это затишье перед бурей, как обычно бывает в этом проклятом Богом доме. Но пока тихо, я думаю, вы можете даже повидаться с нашей голубкой. Завтра у нас маленький праздник — хозяин расщедрился на выходной, там-то под шумок вы и встретитесь.

Под вечер следующего дня дон Мигел переоделся в самую простую одежду своего приятеля, напоминавшую одеяние принарядившегося раба, и направился в сторону освещенного хозяйственного двора близкой фазенды.

Уже на подходе к ней он услышал шум и характерную африканскую музыку. Остановившись неподалеку, так, чтобы видеть все, но оставаться незамеченным, он некоторое время наблюдал за праздником.

Как и раньше, наблюдая веселящихся рабов, он удивлялся переменам, происходящим в них под влиянием незатейливых, но таких близких их сердцам мелодий далекой родины. Куда девались согбенные спины, устало висящие вдоль худых тел руки, погасшие от вечного унижения глаза? Зажигательные ритмы и капля огненной кашасы в крови производили на них волшебное действие. Встав вереницей, они повторяли друг за другом размеренные, но поражающие своей выразительностью, не воспроизводимые телом белого человека движения. В них открывалось все: и погоня за добычей, и короткая борьба, и радость победы. И в этой радости открывалась суть человека — царя природы.

Постепенно ритмы убыстрились, и то один, то другой пляшущий вырывался в центр крута, неистово подпрыгивая и топча землю, будто пытаясь вырваться на свободу из опостылевшего рабства и затоптать саму память о нем. Наблюдая эту пляску, Мигел понял, почему хозяева так редко разрешают рабам собираться вместе и танцевать подобные танцы.

«Если когда-нибудь они вот так, вместе, под одну мелодию, запляшут, то наутро в стране не останется ни рабов, ни рабовладельцев».