— О нет, донна Мария! Дон Леонсио очень красивый господин, но я не испытываю к нему никаких чувств, кроме тех, что должна испытывать рабыня по отношению к хозяину

— Ну почему ты все время подчеркиваешь свое рабское положение? — уже несколько раздраженно спросила господа — Мы давно условились, что ты не рабыня, что я отпустила бы тебя уже давно, если бы не воля дона Алмейды.

И так как Изаура промолчала, она продолжила:

— Потом, обстоятельства изменились из-за договоренности дона Алмейды с твоим отцом. Кстати, от него нет известий?

— Нет, госпожа, — ответила девушка.

— Вот видишь, — удивляясь, что оправдывается, подхватила донна Мария, — теперь за этим задержка! А дону Леонсио совсем не помешают эти деньги, его можно понять.

— Конечно, донна Мария, я понимаю.

— Безусловно, я могла бы попросить сына, чтобы он так тебя отпустил, если тебе совсем уж невмоготу. Но куда ты пойдешь, если отец твой не объявляется? Одной ехать в незнакомый город я тебе не посоветовала бы, ты там растеряешься, наделаешь глупостей и попадешь в беду еще хуже рабства. Оставаться здесь в положении вольной? Но что изменится, если я и сейчас не считаю тебя рабыней. — Она помолчала. — Почему ты молчишь, Изаура?

— Вы сказали «совсем невмоготу», донна Мария. Хочу вам признаться, мне действительно нелегко сейчас, но не от работы, а от огорчений, которые я невольно доставила донне Малвине. Видит Бог, я не давала никаких поводов для того, что произошло в день свадьбы. Это было просто какое-то недоразумение, — солгала девушка, чтоб не расстраивать мать своего преследователя, — но хуже всего то, что это так расстроило молодую хозяйку, что она видеть меня не хочет. А меня это так огорчает! Ведь она такая чудесная женщина. Как мне горько все это...

— Да, я тоже замечаю, что ты постоянно вызываешь у нее раздражение. Что же нам делать? Мне очень жаль ее, жаль и тебя, ведь я тебя очень... любила!

— Любили, — как эхо повторила, почти плача, Изаура.

— Нет, все еще люблю, девочка моя. И ради спокойствия в доме, ради твоего освобождения и благополучия я поговорю с доном Леонсио, пусть он отпустит тебя на свободу.

«Теперь Изаура в моих руках, — думал Леонсио, поднимаясь к Малвине. — Теперь я с ней рассчитаюсь!»

Представив сцену самого наказания, Леонсио почему- то испытал необъяснимое удовольствие.

С этой последней воодушевляющей мыслью он и вошел к Малвине.

— Ты все еще печалишься о своей потере? — участливо спросил Леонсио.

— Конечно. Медальон мне очень дорог.

— Ну давай еще поищем!

— эСколько можно искать? Это ведь не иголка, которую трудно заметить. Мне начинает казаться, что я не теряла его.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что его кто-то взял, украл.

— Ты хочешь сказать, что рабы в доме — воры? Тогда мне нужно всех разом отправить на плантации, пропустив через плети.

— Нет, я не могу подозревать всех. Но эта...

— Кто?

— Знаешь, у нее такие жуликоватые глаза...

— Да о ком ты?

— О Розе.

Дело принимало неожиданный оборот. «Не дай Бог, Малвина потребует допросить Розу, и та что-нибудь не так скажет и сорвет план».

— Малвина, ну подумай сама, зачем Розе твой медальон? Она что же, наденет его и будет красоваться? Или зароет где-нибудь и будет ходить на него молиться? Ха-ха!

— Но она может его продать!

— Ты когда-нибудь видела в ювелирной лавке рабыню, продающую золотые украшения?

— Да, действительно, в твоих словах есть логика. Значит, драгоценность может понадобиться только вольному вору или...

— Почему ты замолчала?

— Мне кажется, я догадываюсь, кто взял его!

— Кто же?

— Изаура, только она!

— Почему ты так уверена. Конечно, у тебя есть основания ненавидеть ее — она нагло приставала ко мне тогда, но в воровстве ее никогда не замечали, все-таки ее воспитывала моя мать.

— Но кто, кроме нее? Ведь когда донна Мария ее отпустит, вряд ли у нее будет на что жить. Ах мерзавка, надо же так отблагодарить нашу семью за все, что для нее сделали!

— Малвина, если ты так в этом уверена, мне кажется, стоит проверить комнату Изауры.

— Пойдем сейчас же!

Леонсио тихо ликовал. Они пошли по анфиладе комнат в сторону жилища Изауры, но вдруг он остановился.

— Малвина, дорогая, по-моему, нам стоит позвать с собой саму Изауру, быть может, она признается в преступлении и отдаст медальон, не перерывать же нам все вверх дном!

— Ты прав, Леонсио, но я бы пригласила еще и донну Марию, пусть у нее окончательно откроются глаза. Пусть узнает, какую змею она пригрела на своей доброй груди!

— Что ж, хорошо, — нехотя согласился он, боясь, как бы бдительная мать не заметила фальши в поведении сына.

Они зашли к донне Марии и попросили пройти в комнату Изауры для выяснения важного дела, и туда же через Розу вызвали бедную жертву.

Когда все собрались в комнате рабыни, Леонсио обратился к донне Марии:

— Мама, ты знаешь, что у Малвины пропал медальон. Вначале мы с ней думали о потере, но теперь твердо знаем, что он украден. Я не называю преступницу, но при тебе обращаюсь к ней: рабыня, укравшая чужую вещь, признай свою вину и отдай украденное. За это я обещаю смягчить наказание!

Воцарилось молчание на минуту, во время которой Изаура сначала с осуждением, затем с сожалением посмотрела на Розу.

Та ответила ей вызывающе-насмешливым взглядом, который сменился торжествующей ухмылкой, когда дон Леонсио продолжал:

— Что же, Изаура, ты не использовала данную тебе возможность. Хорошо, дам тебе еще один маленький шанс: сама отдай нам медальон, это хоть немного смягчит твою участь. Если же ты заставишь меня обыскивать комнату — берегись!

Бедная рабыня сквозь слезы, поочередно глядя в глаза своих судей, лепетала:

— Донна Мария, дон Леонсио, донна Малвина, неужели вы думаете, что я способна на воровство, пощадите, не подвергайте меня унижению!

— Для раба нет унижения! — грозно закричал Леонсио. — Все, я начинаю!

По мере того как дон Леонсио, словно в игре в «холодно — горячо», подбирался к условленному месту, то здесь, то там для вида сдвигая или приподнимая отдельные предметы, бедная девушка с остановившимся взором все горячее повторяла:

— Я не хочу жить, я не хочу жить, я не хочу жить...

Под монотонное бормотание Изауры Леонсио приблизился к комоду около ее кровати, выдвинул ящик и торжествующе произнес:

— Ну вот, что и требовалось доказать! — после чего поднял руку с медальоном.

Несчастная Изаура ахнула и упала в глубоком обмороке.

— Приведи ее в чувство, быстрее! — велел Леонсио Розе и сам отошел к окну, внимательно рассматривая украшение.

Все отвлеклись на происходящее с Изаурой. Когда она, едва живая, села на полу, опершись спиной о стену, глядя перед собой остановившимися глазами, Леонсио вновь привлек внимание к себе.

— Странно, а почему на медальоне воск? — спросил он, как бы про себя, отковыривая ногтем воображаемый кусочек воска и стряхивая его на пол. — Роза! — внезапно обратился он к рабыне. — Ты у нас разносишь светильники по комнатам?

— Да, господин, — не понимая, к чему он клонит, ответила та.

— Припомни, — чуть более выразительно, чем требовалось, потребовал он, — не выносила ли ты утром перед пропажей медальона светильник из комнаты донны Малвины к Изауре?

— Было такое, — не сразу ответила Роза.

«А теперь думай, Роза,— мысленно приказал Леонсио мы ведь во всем понимаем друг друга с полуслова».

— A не было ли в тот раз так, что ты немного пролила воск из светильника? — спросил он.

— Да, было, — Роза поняла, что надо соглашаться и как следует соображать. Но почему? Как? Зачем?

— И ты его отставила в сторону, чтобы вытереть столик донны Малвины.

— Конечно же, мой господин. Я люблю порядок.

— Молодец, Роза, — к месту похвалил ее дон Леонсио, давая понять, что она сделала правильный выбор.