Вспомнив об Изауре, донна Мария повернулась к ней:

— Девочка моя, оставь книгу и поговори со мной.

— Да, госпожа...

— Ну вот опять. Не госпожой я хочу быть тебе, а матерью...

— О, донна Мария, в мыслях я осмеливаюсь называть вас мамой, ведь вы так добры и заботливы, но вслух... Потом, это было бы несправедливо по отношению к памяти моей настоящей мамы.

— Бедная Анна! — вздохнула донна Мария. — Что все несправедливости в сравнении с несправедливостью ее судьбы и смерти, но я еще больше опасаюсь несправедливостей в твоей судьбе, моя дорогая. Первая из них — что ты родилась рабыней. Ты, по красоте своей, добродетелям и разуму стоящая над многими госпожами, мне известными. Вторая — что ты, бедная сирота, не имеешь в жизни никакой защиты, кроме меня, старой больной женщины.

— Ах, донна Мария, о какой старости вы говорите! А с болезнями вашими мы управимся. Старая Жануария обучила меня почти всем своим премудростям. Я наберу весной особой травы, и ваше сердце будет как новое.

— Добрая Изаура, все в руках Бога! И несправедливости тоже. Третья из них — это то, что ты не можешь выйти замуж за достойного, знатного господина как рабыня. А уж кто-кто, а ты такого брака заслуживаешь. Впрочем, я знаю, как побороть несправедливости. Мне непонятно упорство дона Алмейды в отказе освободить тебя, но я знаю, как его переиграть. Он не посмеет воспротивиться моему завещанию, а я там сделаю запись о твоей свободе. Так мы убьем двух зайцев: до срока ты поживешь под моей защитой, а потом станешь свободной!

— О, донна Мария, я готова навсегда остаться рабыней, лишь бы вы жили, — воскликнула Изаура и в слезах выбежала из комнаты.

Изаура не кривила душой, признаваясь госпоже в том, что иногда называет ее матерью, но была еще одна женщина, которая частенько заменяла безвременно ушедшую Анну в жизни девочки, а потом уже девушки — заботой своих ловких рук, теплом своего тела, лакомым кусочком, умным

советом, а то и хорошим шлепком. Это была толстуха Жануария — добрый дух фазенды Фонсеки. Это она выходила в свое время бедную Марию, когда светила из Рио были бессильны помочь. Это она принимала в ту ночь белого ангелочка Изауру из медового тела Анны. Да и большинство чернокожих малышей фазенды приходило на этот свет прямо в розовые мягкие ладони Жануарии. Знающая секреты сельвы и степных трав, она была непревзойденным лекарем и немного колдуньей, насколько позволял страх перед гневом белых хозяев. Нечего сомневаться и в том, что в кухне господского дома царила тоже она — ведь не было никого толще во всем имении.

Зато мужа своего Педро, похоже, как говорили злые языки, она держала в черном теле. Не потому, что кожа его была темнее августовской ночи без луны и звезд, а потому, что он был худ ужасно, что не мешало ему всю жизнь работать за двоих, а курить за троих, по выражению острой на язык Жануарии.

В момент, когда заплаканная Изаура вбежала в их хижину, оба добрых супруга занимались своим делом: Жануария перебирала, тщательно сортируя и связывая в пучки, какие-то травки, а Педро готовил инструменты к завтрашней работе на плантации. Оба были в благостном расположении духа: Жануария, так как очень удачно осадила сегодня за столом в людской нахалку Розу, а Педро, потому что нашел, куда прячет жена бутылку с остатками рома с хозяйского стола.

Благостность выражалась в мягкости, с которой старики изредка переругивались. Так гроза, прошедшая мимо, погромыхивает вдали, никого не пугая. А поругались они, рассуждая, пора или нет открыть Изауре тайну дупла кедра, известную только им двоим. Решительный Педро считал, что самое время, а мудрая Жануария не соглашалась. Так тайна и осталась тайной к приходу Изауры.

— Что с тобой, моя девочка? — воскликнула толстуха. — Кто тебя обидел? Неужели опять дон Алмейда?

— Видел я его полчаса назад, — проворчал Педро, — он как раз ступеньки считал, наверх взбирался.

— Замолчи, старый болтун, накличешь плеть на тощую спину, да и не для слуха нашей беляночки твои выражения! Так что с тобой, Изаура?

— Ох, матушка Жануария, я плачу не от обиды, а от горя. Донна Мария вдруг заговорила о своей смерти.

— Дай Бог здоровья доброй госпоже! С чего это она или хуже себя почувствовала? Вроде настой ей помогает...

— Да нет, это связано со мной. Она обещала вписать в завещание мою вольную...

— Ах вот как! — Жануария метнула взгляд на Педро. — Ну так эта беда — не беда, а забота о тебе: пока поживешь под ее крылышком, а потом — на волю. — «Если злая воля не вмешается», — про себя добавила мудрая толстуха.

— Нашла, от чего слезы лить, девчонка, — шутливо возмутился Педро, — этак ты смоешь со своего белого личика лучшее, что на нем есть — черную родинку, а она бесценна, как печать нашей далекой родины.

Изаура на мгновенье задумалась, а потом серьезно сказала:

— Педро, зачем ты обижаешь меня? Неужели ты думаешь, что я забыла о роднящей нас крови? Если бы ты знал, как я разрываюсь между белым господским домом и вами, моими товарищами по несчастью. Но что я могу поделать, если хозяева выбрали для меня, рабыни, такую судьбу?

— Ах ты, дуралей старый! — закричала Жануария. — Еще больше расстроил нашу девочку. А ну иди на двор, проветрись, а мы тут посекретничаем...

Педро, ворча, вышел, чуть замешкавшись на кухне.

Дону Алмейде Гомесу де Фонсеки было плохо. Плохо не в смысле физических страданий, их уже не было после привычной бутылки рома, выпитой за обедом. Ему было страшно. А страх был для него непереносимым чувством.

Он боялся до ощущения уходящей из-под ног земли той власти, которую над ним имели три человека: его давно мертвая рабыня Анна, управляющий его фазендой Андре и его... кто она ему? Изаура!..

Именно о ней и вел он сейчас разговор с Андре, полулежа в креслах небольшой комнаты в доме управляющего. Это благоустроенное жилище располагалось в сохранившихся остатках сведенного леса, равноудаленного от дома владельцев фазенды и хижин рабов. Скрытое зарослями от посторонних глаз, оно служило отличным убежищем для фазендейро и его управляющего в их совместных похождениях.

И на этот раз взволнованный очередной ссорой с женой Алмейда нашел успокоение в домике управляющего. Сначала они изрядно выпили, потом, отдохнув, поиграли в карты. Причем управляющий выиграл как раз столько, чтобы, не разгневав хозяина, обеспечить себе завтрашние расходы в Кампусе. После игры, покуривая сигары, они предались воспоминаниям о прежней, молодой жизни, и тут дон Алмейда внезапно помрачнел.

— Что с вами, хозяин? — Так на североамериканский манер позволял себе обращаться к Алмейде управляющий.

— По-моему, мне нужно ограничить себя в вине...

— Ну, сегодняшнее приключение не говорит об этом.

— Да нет, здесь все в порядке. Но меня пугает другое, я никак не могу забыть ее, постоянно вижу перед собой, с кем бы ни был.

— Хозяин, забудьте вы эту чертову гордячку. Уж столько лет прошло! Всей-то памяти от нее — обожженное дерево да эта Изаура.

— Не забывай, что «эта Изаура» — моя дочь! — разгневанно крикнул дон Алмейда. В гневе он не обратил внимания на то, что собеседник как-то неопределенно хмыкнул в ответ на это. — Но именно она и заставляет меня удерживаться от лишней порции рома.

— Уж не по поручению ли своей моралистки наставницы? — сыронизировал Андре.

— Не забывай, что эта наставница — моя жена! — опять, но уже не так рьяно вспылил фазендейро. — Не в этом дело! Просто после лишнего стакана я ловлю себя на том, что испытываю к ней совсем не отцовские чувства, иногда я вдруг вижу в ней ее мать, и меня так же неудержимо начинает влечь к ней, и только сознание того, что это было бы самым страшным преступлением в моей жизни, удерживает меня от рокового шага...

— О, хозяин, — гнусно осклабился Андре, — шагайте смело. Бог простит вас.

— Как? — опешил дон Алмейда. — Ты хочешь, чтобы я уподобился животному или этим дикарям из сельвы и осквернил собственную дочь? Ты ведь знаешь, чем это чревато! Именно от такой преступной связи родился наш садовник, урод Белхиор!!!