— Зачем ты так? — строго посмотрев на Розу, сказала

Изаура.

— Уж и пошутить нельзя, — ответила Роза и скрылась в сарае.

Настроение у Изауры испортилось. Она чувствовала за собой вину перед бедным садовником.

Мимо медленно проходили рабы. Им предстояло весь день провести на плантациях. Невольники обречены были жариться на невыносимом солнце и изнывать от тяжкого труда. Они привыкли к этому и не представляли свою жизнь иначе. Рядом шли надсмотрщики и время от времени подгоняли рабов длинными хлыстами.

Изаура вдруг вспомнила, что с минуты на минуту должен проснуться командор Алмейда.

Войдя в просторную гостиную, она тотчас услышала недовольный крик командора. Он уже встал и рассерженно бродил по комнате, возмущаясь, почему никто не несет ему кофе. От одного только голоса командора Алмейды у девушки побежали по коже мурашки.

Изаура наспех приготовила кофе, поставила на красивый поднос чашечку с благоухающим напитком и, горестно вздохнув, приоткрыла дверь в комнату командора.

— Ах наконец-то! — Алмейда в гневе выкатил глаза. — Где ты шлялась, чертовка?

Изаура сжалась, она изнывала от внутреннего протеста, но внешне оставалась спокойна. Она в нерешительности остановилась на пороге, держа в руках поднос с кофе. Командор Алмейда вдруг подобрел. Он сел в кресло, испустив при этом вздох облегчения.

— Ну ладно. Иди сюда, — примирительно сказал он. — Хозяюшка ты моя. Одна отрада ты у меня осталась. Не оставляй бедного старика в одиночестве.

— Хорошо, — ответила молодая рабыня.

— Совсем я стар стал.

— Вы совсем не старый.

— Старый, старый. Никто уже не хочет и слушать меня. Можно подумать, что я стал вам всем обузой, всем мешаю. Да что бы вы без меня делали? — вспылил Алмейда.

Изаура поставила чашку перед хозяином. Командор Алмейда хлебнул немного кофе, удовлетворенно крякнул и попытался погладить стройную ножку Изауры, но девушка увернулась и возмущенно проговорила:

— Мой господин, если вы будете продолжать в том же духе, я закричу.

— Не бойся меня, детка, — сказал командор Алмейда умиротворенно. — Я не хочу тебе зла. Все, что я делаю, это только для тебя, для твоего добра. Девочка моя, принеси-ка мне стаканчик доброго рома. Сегодня такое замечательное утро и чертовски хочется промочить горло.

— Вы же знаете, что госпожа запретила мне подавать вам спиртное. Спросите у нее.

— Хорошие новости. Надо мне было дожить до этих лет, чтобы услышать подобную гнусность! Где это видано, чтобы благородный дон не мог выпить рома? Ну-ка сбегай скорей на кухню и принеси, что я тебя попросил.

— Госпожа не разрешает, — упрямо повторила она.

— Что??? — Командор Алмейда покраснел от злости. — Эта старая кляча посмела принимать за меня решения? Да кто она такая? Я — глава семьи! Мария — моя жена и должна слушаться меня, а не распускать свой поганый язык. Ты пойдешь на кухню?

— Нет.

— Значит, я сам должен идти? Ты хорошо подумала, прежде чем мне отказать? Тогда убирайся прочь, с глаз моих долой! Гадюка! Ты забыла, что ты из себя представляешь! Ты рабыня! Моя рабыня. Я могу сделать с тобой все, что мне заблагорассудится. Еще раз ослушаешься меня, и я закую тебя в колодки, сгною на плантации! Пошла вон! Видеть тебя не хочу! — Командор Алмейда швырнул в девушку комнатным туфлем.

Изаура выбежала из комнаты и заплакала. Наступил новый день, и она знала, что ничего хорошего он ей не принесет. 

Мы застали Жака и Леонсио в самый разгар их разговора. Они сидели за столом в одном из малолюдных заведений на окраине Парижа. Здесь вряд ли они могли быть замечены общими знакомыми. На этот раз они не пили вино — Леонсио отказался. Единственный сын командора Алмейды, гордость Кампуса, напоминал затравленного шакала. Он не притронулся к еде. Опершись на стол локтями и положив голову на ладони, он жалобно смотрел на Жака. Надежда угасала в нем с каждой секундой.

— ...Ты подошел к ней и поцеловал.

— Я?! — Леонсио не мог поверить в то, что говорил ему Жак.

— А кто же еще? 

— И что потом?

— Прибежал ее муж. Попросил тебя принести извинения.

— А я?

— Ты сказал, что извиняться не будешь, и ударил его.

— Святая Мария... — Леонсио обхватил голову руками.

— Ты умеешь стрелять из пистолета?

— Не знаю... Никогда не пробовал.

— Я тебя научу.

У Леонсио на глаза навернулись слезы. Он испугался.

— Неужели ничего нельзя поделать?

— Что ты имеешь в виду?

— Дуэли же запрещены. Если обратиться в полицию...

— Это тебе не поможет, — перебил его Жак. — Рано или поздно Франсуа Боли заставит тебя драться с ним.

—А если я откажусь? 

— Он имеет право убить тебя.

— В таком случае, это право имею и я.

— О чем ты говоришь?

— Не знаю... Но дуэль не должна состояться. Я погибну. А если дать ему денег?

— Бесполезно. Ничего не выйдет. Он будет отстаивать свою честь и честь своей жены до конца.

— Налей вина. — Жак налил себе и своему другу. Леонсио осушил стакан одним глотком. — И все-таки я должен поговорить с ним и попросить прощения.

Франсуа Боли встретил Леонсио сухо.

— Что вы от меня хотите?

— Я хочу попросить у вас и вашей жены прощения. Я был не прав и надеюсь, что наша дуэль не состоится.

— Вы пришли просить у меня прощения? — Франсуа не был удивлен. — Боюсь, что поздно. Я не могу принять ваших извинений. Более того, если вы не уберетесь из моего дома через минуту, я пристрелю вас как бешеную собаку!

Леонсио опустился на колени. Никогда в жизни он не испытывал подобного стыда и унижения. Он поднял на хозяина дома заплаканные глаза и промолвил:

— Прошу вас.

— Вон!!! — Франсуа в бешенстве ударил ногой об пол, подбежал к столу и вынул из ящика пистолет. — Вон! Застрелю, мерзавец!

Леонсио поспешно встал с колен, суетливо оправил одежду. При этом он смотрел на черное отверстие дула пистолета. Ему казалось, вот-вот из него вылетит пуля. Леонсио нашел в себе силы поклониться и не торопясь выйти из дома.

Леонсио и Жак шли по району, где жили одни бедняки. Грязные улицы, тусклый свет газовых фонарей, ощерившиеся черными окнами дома, мостовая, покрытая утоптанным конским навозом, нищие, просящие подаяние. В любое другое время Леонсио счел бы за позор появиться в подобном месте. Но сейчас он был согласен на все, лишь бы дуэль не состоялась.

— Вот этот дом. — Жак остановился, показывая на покосившееся, с проваленной крышей здание. Он поднялся по деревянным ящикам, заменявшим ступени, на почти уже сгнившее крыльцо и постучал в черную, обгоревшую дверь. Леонсио встал рядом. У него учащенно билось сердце. Никто не открывал. Жак постучал еще раз. Послышались тяжелые шаги и приглушенный кашель. Раздался скрежет отодвигаемого засова, и в дверном проеме возникла фигура двухметрового здоровяка.

— Жак! Какими судьбами? — Здоровяк улыбался беззубым ртом.

— Здравствуй, Поль. Это моль друг Леонсио. Нам нужна твоя помощь.

— Помощь? Ты же знаешь, что для тебя я пойду на что угодно, даже на гильотину. Уж очень тебя люблю.

Поль провел гостей по длинному коридору, держа в вытянутой руке зажженную свечу. Дорогу им перебежала невиданных размеров крыса. Леонсио прижался к грязной стене. Отвращение горячей волной пробежало по его телу. Поль не обратил внимание на крысу, даже не сбавил шаг. Вскоре они очутились в каморке с таким низким потолком, что Полю приходилось пригибаться. Вся мебель состояла из тахты со сломанными ножками и двух бочонков, служивших стульями. При тусклом свете, который излучала керосиновая лампа, подвешенная под потолком на веревке, Леонсио наконец смог рассмотреть Поля. Здоровяк был одет в давно пришедшую в негодность одежду из мешковины, на ногах он носил рваные сандалии. Его нельзя было не испугаться — бычьи глаза, сломанный нос и грубые шрамы придавали его лицу зловещее выражение. Когда-то он носил пышную шевелюру, но теперь его голова напоминала большой бильярдный шар. На левой руке у него не хватало одного пальца.