— Только попробуй! — огрызнулась Жануария. — Я вот расскажу, как вы тут развлекались, так дон Леонсио тебя сюда поставит.

Жануария ушла, потирая задетое плетью плечо, а Изаура воспользовалась мгновением прощального возлияния охранника и Розы — глотнула из флакончика со снадобьем Жануарии. И — о чудо! Через минуту ее слабость прошла, голова стала ясной и холодной. Утихла и жажда.

«Что бы я делала без моей вечной спасительницы»,— благодарно подумала девушка.

...Самыми тяжелыми и утомительными оказались послеобеденные часы. Во время обеденного перерыва череда рабов прошла мимо столба сначала в одну, потом в другую сторону. Никто не решался заговорить с девушкой, но почти все делали ей тайные от охранника приветственные жесты или ободряюще улыбались.

«Какие они все хорошие люди, мои товарищи по несчастью, — подумала она. — Они ведут себя так, словно это не позорный столб, а почетное место».

Зато когда рабов услали на послеобеденные работы, бодрящее средство Жануарии иссякло, и Изаура осталась наедине со зноем и дремлющим надсмотрщиком, ей стало совсем плохо. Снова забытье повергло ее на горячий песок, вернулся полубред, в котором она то танцевала на балу с Алваро в ослепительном сиянии люстр, то вырывалась из жарких объятий хищно оскалившегося Леонсио, то убегала по анфиладе комнат от его отца.

В этом состоянии ее и застал вернувшийся на фазенду хозяин. Постояв с минуту над распростертым на горячем песке телом, он подумал:

«Все, пожалуй, с нее хватит. Надеюсь, это солнце выжгло из ее памяти образ покойного женишка. Нужно поставить ее на ноги и начать все с начала. Что же она делает со мной? Ведь даже такая — униженная, раздавленная, она заслоняет мне весь мир».

— Вызови людей, Алехандро, и отнесите ее в хижину Жануарии. Ту — освободить от работ, пусть выхаживает свою любимицу.

Он повернулся, и постукивая стеком по голенищу сапога, пошел к дому, чтобы побыть одному. Но его одиночество оказалось недолгим.

Соскочив с коня, на котором он протрясся полтора часа пути от Кампуса до фазенды де Фонсеки, инспектор Мартиньо хотел вбежать по ступенькам дома, но сдержал шаг. Излишества последнего времени, которые он себе позволял на деньги клиента, подорвали его здоровье.

«Одышка выдаст мое волнение и помешает в разговоре, который всегда поединок — даже с союзником», — подумал он. А разговор предстоял весьма важный.

Он отстранил раба, хотевшего принять шляпу и перчатки, и без доклада постучал в дверь гостиной. В том, что его клиент, а точнее — уже приятель, дома, инспектор не сомневался, так как хорошо знал его обычай сидеть вечером с бутылкой коньяка.

— Войдите, — раздался голос дона Леонсио, и Мартиньо открыл дверь, шагнув за нее с протянутой для приветствия рукой.

— Дон Леонсио, позвольте засвидетельствовать вам мое почтение и сожаление, что так давно не видел вас.

— А, хитрец, — отбросил официальность хозяин, — вы сожалеете не о разлуке со мной, а о том, что из меня больше ничего не выкачать. Признайтесь, что вам не очень хотелось поймать Изауру, вам хотелось ее подольше ловить.

— Вы меня обижаете, дон Фонсеки, вашими шутками. По-моему, я доказал свою преданность и рвение.

— Ладно, ладно, — примиряюще сказал Леонсио, — уж и пошутить нельзя. Присоединяйтесь-ка лучше ко мне, — он указал на стол, — и выкладывайте, что привело вас на ночь глядя? Кстати, вы заночуете?

— С вашего позволения — да. Боюсь, разговор будет долгий, да и путешествовать ночью в ваших краях небезопасно в последнее время.

«Так, — подумал Леонсио, — это напоминание об убийстве Энрике... И Алваро? Неужели это дело тоже всплыло?»

Он решил прощупать почву:

— Ну, если вы имеете в виду тот давний случай, то это еще не система.

— Ошибаетесь, дон Леонсио. Система уже прослеживается. Объявлен розыск дона Алваро де Фонтеса. Заявление пришло из столицы от его деда, полковника. Причем в нем говорится, что внук собирался навестить вас.

— Час от часу не легче, — продолжал блефовать Леонсио, — я начинаю превращаться в какого-то пожирателя молодых аристократов.

— Не исключено, что такое впечатление у кого-то и сложится, но только не у меня. Уж я-то знаю, что убийство дона Энрике на совести вашего Андре. Но беда в том, что и в исчезновении вашего соперника, — Леонсио поморщился, — прослеживаются обстоятельства, похожие на те, в прошлом. Скажите, может быть, Андре опять... погорячился?

— Прежде уточните, какие такие обстоятельства и кто их установил.

— Что ж, скажу. Опять найден скелет лошади, примерно в том же месте. Об исчезновении животного никто выше по течению не заявлял. А об исчезновении ее и седока заявлено из Рио-де-Жанейро. Напрашивается вывод, что совершено убийство, по почерку похожее на прежнее.

— Ну, эти ваши выводы вы оставьте при себе, как и в деле Энрике.

— С выводом о почерке согласен. Он — мой, и останется моим. А вот вывод о возможном убийстве принадлежит не мне, а моему преемнику.

— Как — преемнику, вы больше не занимаетесь нашей частью округа?

— В том-то и дело, что уже нет.

— Вас что, повысили?

— Нет, просто сняли и перевели в резерв.

— За что же? Вы что, слишком загуляли?

— Нет, — ответил подчеркнуто значительно инспектор, — не загулял, а, как написано в приказе, «проявлял излишнее рвение во внеслужебной розыскной деятельности за денежное вознаграждение, проявил халатность в работе на своем участке, оставив нераскрытым серьезное происшествие — исчезновение человека». Это написано. А на словах мой начальник добавил: «Мартиньо, мне сильно не нравится, что вы служите больше этому Фонсеки, чем своему округу. Тем более подозрительно, что на его фазенде пропадает уже второй человек, а вы и в ус не дуете!» Вот так-то!

— Да-а, — протянул задумчиво Леонсио, — плохи ваши дела.

— Наши дела, — поправил его Мартиньо.

— На что вы намекаете? — поинтересовался фазендейро.

— Да на то, — почти закричал инспектор, — что уже назначено служебное расследование и завтра здесь может появиться целая бригада моих коллег, среди которых у меня очень мало доброжелателей...

— Боюсь, что на бригаду у меня денег не хватит, — горько пошутил фазендейро.

— Вот именно! — подхватил сыщик, — Так что рассказывайте, что произошло с этим Фонтесом, и мы вместе решим, как замять и это дело. А то ведь, знаете, ниточка потянется и еще куда-а приведет.

— А что мне, собственно, рассказывать, дорогой Мартиньо?

— Во-первых, он у вас действительно был?

— Ну уж вы настолько хорошо знаете его роль в деле Изауры, что мне странен ваш вопрос.

— Понятно: был... А зачем он приезжал?

— Опять не догадываетесь?

— Судя по всему, этот денежный мешок хотел выкупить рабыню.

— Но не только. Он еще решил облить меня грязью.

— Вы повздорили?

— Ну, вы меня знаете. Я не склонен скандалить — просто поводил его на крючке, да так подсек, что у него глаза от ярости выскочили.

— Поделом ему! Но куда же он пропал?

— Я видел только начало его пути. Он хлопнул дверью и выскочил как ошпаренный. В окно было видно, как он вскочил на лошадь и умчался к реке. Больше мы не встречались. Ни-ко-гда! — раздельно, с видимым удовольствием заключил Леонсио.

— Как вы думаете, куда он мог поехать?

— У меня на фазенде я не думаю, предполагая, а знаю все и наверняка. Тут везде мои глаза и уши...

— Ну так?.. — поторопил инспектор.

— Он спешил на свидание с Изаурой в беседку. Там они и провели вместе некоторое время.

— А потом?

— Потом он ускакал, но не по дороге в Кампус, а кружным путем.

— Почему?

— Ну, наверно, не хотел попадаться мне на глаза.

— За ним не проследили?

— Нет. Мой человек был без лошади.

— Так, — подытожил сыщик, — больше его не видели. Да, нам нечего подсунуть следователям.