— Э, да мне тебя учить приходится! — возмутился Леонсио. — Впрочем, концы в воду...— повторил он,— Вот что! А Диаманта его затащи в Параибу и утопи. Все и подумают, что Энрике в темноте не туда заехал и утонул.

На том и порешили.

— Да, — вдруг осенило Леонсио, — винтовку свою тут же спрячь, это пригодится со временем.

И Андре пошел готовиться к завтрашней работе.

А весь следующий день дон Энрике провел с сестрой. Он хотел повидаться и с Изаурой, но ему не удалось, так как на плантацию с утра уехал Леонсио, а встречаться с ним не хотелось.

Под вечер, выяснив, где можно в Сан-Паулу найти дона Алмейду, и заручившись письмом Малвины с просьбой выписать Изауре вольную, он стал собираться в путь.

Они обнялись с сестрой так крепко, будто виделись в последний раз, и Энрике двинулся к главным воротам. С удивлением он увидел, что дорога разрыта и выехать невозможно.

— Что же, — решил Энрике, — придется возвращаться тем же путем. Хорошо, что Диамант знает дорогу.

По боковой аллее он доехал до калитки и углубился в лес.

В лесу было гораздо темнее, и ему стало как-то не по себе. Хотя чего опасаться? Езды через чащу минут двадцать, стемнеть не успеет. А других опасностей нет — на дорогах давно спокойно. Но по мере приближения к поляне с дубом его беспокойство возрастало. Уж больно неприятное место.

Он придержал Диаманта и посмотрел на дуб. Что-то темное, чего не было накануне, виднелось в средней развилке. Вдруг из этой темноты вырвалось ослепительное пламя.

Эго было последнее, что увидел бедный Энрике за свою недолгую жизнь.

Убедившись, что выстрел достиг цели, Андре соскочил с дерева и первым делом стреножил Диаманта. Впрочем, верный конь и не собирался уходить от тела своего хозяина. Но то, что последовало за этим, могло его спугнуть.

Андре достал из сумки припасенную заранее бутыль с керосином и, вытащив зубами тугую пробку, опрокинул ее над телом несчастного Энрике. Керосин, растекаясь по лбу убитого, немного окрасился кровью из маленькой, аккуратной дырочки над переносицей.

Засыпав тело сухими ветвями, Андре выплеснул на них остатки керосина и бросил зажженную спичку. Пламя взметнулось неожиданно высоким столбом, от которого Диамант отпрянул, прядая ушами. В выкатившихся белках его испуганных глаз плясали два маленьких костра.

Покурив возле костра, чтобы унять дрожь в руках, Андре убедился, что все идет как надо. Пламени сквозь чащу не видно, черный дым в темноте заметен не будет, а от костра к утру останется лишь овал выжженной земли. Мало ли кто ночевал на поляне, застигнутый ночью.

Успокоившись, он спрятал в мешок бутыль и ружье, освободил коня и, вскочив в седло, направился через чащу к берегу близкой реки Параибу. По дороге в одном из тайников он спрятал бутыль и ружье.

Река текла перед ним широкая и спокойная. Андре направил Диаманта в воду, вынув ноги из стремян. Конь вошел по колено, по грудь, затем, понукаемый Андре, поплыл. На середине реки, где было уже глубоко, управляющий вскинулся на спину коня, переполз на шею и, неожиданно обхватив его длинную, тонкую морду руками, набрал побольше воздуха и всем весом своего тела навалился на голову обреченного животного.

Через пять минут он уже стоял на берегу и, провоза взглядом уплывающую тушу Диаманта, думал: 

 «Вот и концы в воду. Плавать нужно уметь в этой жизни, дон Энрике».

Изаура сняла плетеную широкополую шляпу и чистым концом шейного платка отерла пот с лица. Остальные части косынки уже трудно было назвать чистыми. За рабочий день, который начинался на рассвете, прерывался на два часа в самую жару и заканчивался уже при заходящем солнце, вся одежда пропитывалась потом и становилась жесткой, даже ежедневная стирка не спасала.

Девушка и сама себе казалась какой-то жесткой, и исхудавшим телом и душой.

Постоянная работа бок о бок с обозленными, тупеющими от монотонности труда рабами под присмотром грубых надсмотрщиков постепенно делала свое дело.

Она уже как смутный сон вспоминала свою жизнь в доме. Притихла боль от гибели Педро и смерти донны Марии.

Точно так же восприняла она дошедшие до плантации слухи о гибели какого-то молодого господина, родственника хозяйки. В ее сознании вспыхнуло, что это дон Энрике, но она удивилась своей реакции:

«Что мне до господ? У них своя жизнь, у меня — своя».

С тех пор прошло уже два месяца.

И вдруг вчера ночью, засыпая, она вспомнила дона Энрике, его неудавшиеся ухаживания и поняла, что этот человек был лучшим представителем мужской половины рода человеческого, которого она встречала в жизни.

Красивый, мягкий в обращении юноша ненадолго появился в ее жизни, неловко вмешался в ее жизнь и вот теперь ушел из жизни вообще.

А что ждет ее? Неужели ей ничего не остается, кроме бесконечной вереницы кофейных кустов и унижений, унижений...

И она заплакала от жалости к безвременно погибшемудону Энрике. А может, от жалости к себе?.. Потом она немного помечтала о дне, когда вернется наконец ее отец и она станет свободной и встретит кого-нибудь похожего, а то и лучшего, чем дон Энрике. С тем она и заснула.

Сегодня же с утра она встала с каким-то странным ощущением. Казалось, что вчерашняя ее последняя мысль перетекла в сегодняшний день и наполнила его смутным ожиданием чего-то хорошего. Но чего можно ожидать от обычного дня на плантации? Разве что обеда повкусней.

Вдруг она заметила, что по дороге от реки скачет какой-то всадник. «Уж не дон ли Леонсио?» — внутренне сжалась Изаура.

Наблюдение за всадником неожиданно прервалось. Рядом с Изаурой работала старая негритянка, высохшая, как бамбук. Она не рассчитала силы, поднимая мешок с кофе, и как подкошенная упала под его тяжестью на пыльную землю.

Изаура пыталась помочь бедной старушке встать, но ее собственный мешок за спиной не позволял сделать этого.

Вдруг их обеих накрыла тень остановившегося всадника. Ни слова не говоря, он соскочил на землю и, буквально оторвав от нее негритянку вместе с мешком, поставил на ноги. Потом вскочил на коня и уехал.

Изаура, пораженная поступком явно знатного господина, молча глядела ему вслед, стараясь получше запомнить светлые, добрые глаза незнакомца, его легкие каштановые волосы, стройную, сильную фигуру.

Он чем-то напоминал ее героя из вчерашнего полусна.

«До чего же изматывает и уродует рабский труд женщин. И старая и молодая женщины ну просто на одно лицо, — подумал, уезжая, дон Алваро де Фонтес. — Нет, с рабством нужно бороться»...

Донна Малвина сидела с мужем в гостиной. Она то и дело откладывала рукоделие и, устремляя взгляд вдаль, горько вздыхала. В такие моменты Леонсио поднимал глаза от газеты и быстро взглядывал на жену.

«Только бы не начала опять плакать, — думал он, — сил нет больше ее успокаивать».

Уже два месяца, как пропал Энрике, а она все убивается. Из-за этого и оставить ее нельзя надолго, потому и до Изауры никак не доберешься. Чего доброго, она так уработается на плантации, что мне и смотреть на нее не захочется.

Его размышления были прерваны слугой, доложившим, что пришел гость. Впрочем, Леонсио и сам знал, что придет гость, его чуткий слух давно уловил шум повозки.

— Проси!

Вошел маленький, юркий человек с заискивающей улыбкой. В руке он держал объемистый портфель.

— Я имею честь видеть дона Леонсио де Фонсеки?

— Да, это я, моя супруга донна Малвина, а вы кто?

— Разрешите представиться: старший инспектор окружной полиции Мартиньо. — Он показал удостоверение.

Леонсио насторожился, но виду не показал.

— Надеюсь, вы пришли с добрыми вестями. Что-нибудь выяснилось с доном Энрике? Жена очень волнуется о судьбе брата. Она почему-то уверена, что он убит. А я говорю, что произошло недоразумении и он найдется.