— Этого он не сказал.

— И что же он хотел узнать?

— Господин Леонсио, он начал спрашивать меня про Энрике!

— Про Энрике?! — испуганно переспросил Леонсио.

— Да, о нем. Он спросил меня, не знаю ли я чего-нибудь о его исчезновении.

— И что ты ответил?

Слушая Андре, Леонсио постепенно бледнел. На лбу у него выступила испарина, руки дрожали.

— Я ответил ему, что ничего не знаю. Но это еще не все, хозяин. Этот человек начал расспрашивать меня про Алваро.

Леонсио нервно сглотнул, и его кадык пробежал по шее до подбородка и обратно.

— Этот человек, — продолжал управляющий, оглядевшись по сторонам, — намекнул мне — случаи с Энрике и с Алваро удивительно похожи...

— Наверняка он что-то знает, — подумав, произнес Леонсио.

— Вполне может быть. А может, он ничего не знает, а только догадывается, — ответил управляющий.

— Ты раньше видел этого человека?

— Нет, хозяин, никогда.

— Может, он из полиции?

— Вряд ли, — усмехнувшись, сказал Андре. — Я имел дело с полицией и очень хорошо знаю каждого полицейского в Кампусе. И к тому же Мартиньо не стал бы выдавать вас, ведь он сам в этом замешан.

— Да, это так, — задумчиво сказал молодой Фонсеки.

— Но откуда он может знать про Алваро? Вот что меня удивляет, — воскликнул Андре.

— Все это довольно странно. А что было потом?

— В том-то и дело, что ничего. Он просто взял и ускакал.

— Надо было пристрелить его! — неожиданно взорвался Леонсио.

Но Андре вдруг расхохотался.

— Как все у вас просто, хозяин! Вы думаете, что можно вот так запросто взять и убить всех, кто причиняет вам неудобства?! А кто это будет делать?! Я? Нет, спасибо. С меня хватит. Вы и так повесили на меня слишком много смертей, чтобы я брал на себя еще одну. Теперь вы сами распутывайтесь!

— Но как?! — спросил растерянный Леонсио.

— А вот этого я не знаю, — сказал Андре, перестав смеяться. — Но одно я знаю точно. Кто-то следит за нами и пытается откопать правду. Я со своей стороны попытаюсь

сделать все возможное, чтобы этого не произошло. Но и вы должны быть настороже. Для этого я вас и предупредил.

— Да-да, конечно... Я понимаю... — забормотал растерянный Фонсеки. — Но кому, кому все это нужно?

— Это вам лучше знать, господин Леонсио. Ведь я только выполнял ваши приказы, а вы должны были думать о последствиях.

Сказав это, Андре встал и взял со стола свою шляпу. Уже спускаясь по лестнице, он вдруг повернулся и добавил:

— Еще один совет — если вы не хотите для себя дурных последствий, попытайтесь спрятать эту рабыню как можно дальше. Ведь если она кому-нибудь проболтается, нам обоим крышка.

Андре ушел. А Леонсио сидел в кресле и не мог пошевелиться. Он был очень испуган известием, которое принес управляющий.

Но, подумав хорошенько, он решил пока ничего не предпринимать. Ведь вполне может быть, что это простое совпадение.

Мигел отчаялся. А ведь он так надеялся на Алваро, на то, что этот мужественный светловолосый юноша сможет спасти Изауру, освободить ее, снять с девушки тяжелые оковы рабства. Леонсио был непреклонен. Он растоптал самое светлое, жизнерадостное чувство, какое только может существовать на свете, — любовь. Молодой Фонсеки превратился в самого настоящего изверга, разве может сравниться с ним в жестокости и беспощадности покойный командор Алмейда?

«Как странно, — размышлял Мигел, сидя на берегу реки Параибу, — Леонсио отказался принять сто миллионов рейсов... Это на него совсем не похоже... Ведь таким образом он отказался от целого состояния... Подумать только, я за целый год едва наскреб пять миллионов, а тут в руки сами идут целых сто! И отказаться?!! Но почему? Что это — гордость? Желание показать свою независимость? Я же знаю, что хозяйство вот-вот рухнет, перейдет к кредиторам. Как было не воспользоваться такой благоприятной возможностью и не расплатиться хотя бы с частью долгов? Почему Леонсио не хочет отпускать Изауру даже вопреки предсмертному желанию Марии? Почему он не отдал мне мою родную дочь, а лишь дал разрешение на редкие и столь непродолжительные встречи? Что влечет его к Изауре? Почему он прибегает к неловким отговоркам, идет на свершение любой подлости, только бы с ней не расставаться? Я не могу поверить, что этот развращенный и полный душевной желчи человек способен любить Изауру, иначе бы он не заковывал ее в колодки, не заставлял денно и нощно трудиться на плантациях и задыхаться в прядильном цехе... Что же мне делать, как образумить деспота, как вырвать из его грязных рук беззащитное, только-только начинающее жить существо?..»

Мигел держал в руках те самые деньги, которые оставил ему Алваро, — несколько тонких пачек, оклеенных цветастой бумажной лентой. Он окончательно понял, что не все в этом странном и непредсказуемом мире можно купить, продать, выменять... Любовь, дружбу, сострадание нельзя взять в долг или положить в банк под проценты...

Мигел начал подумывать о том, что неплохо было бы привязать к ногам увесистый камень да нырнуть в прозрачную, нагретую теплым солнышком воду. Его вряд ли кто-нибудь будет искать, вряд ли кто-нибудь вспомнит о том, что Мигел бесследно исчез...

— Смерть, — размышлял вслух старик, — смерть — вот простой способ выйти из создавшегося положения. Пираньи сделают свое дело, через несколько часов от меня уже не останется и косточки... Зачем мне жить? Все равно Изауре никак нельзя помочь... Алваро хороший малый, он любит мою дочь, готов преодолеть всевозможные препятствия Для того, чтобы освободить ее, но... в нем так много мальчишества... Начитавшись исторических романов, он думает, что и в нашей прогнившей повседневности все может быть так же, как в книжках... Что одного только пылкого желания и веры в справедливость может хватить для того, чтобы победить коварного и неуступчивого врага... Эх, не хватит у Алваро сил, не хватит... Но разве я имею право кончать Жизнь самоубийством? Разве могу я оставить Изауру совсем одну рядом с Леонсио? Ей и так несладко приходится, а если хозяин прознает о моей смерти...

Мигел еще долго сидел на берегу реки, опустив в воду свои натруженные ноги и разговаривая сам с собой. Вокруг не было ни души, а потому старик мог не бояться, что его кто-нибудь услышит.

Ветерок как бы нехотя шелестел листвой, крошечные волны накатывались на песчаную отмель, диковинные птицы озорно чирикали и старались выловить из реки какую-нибудь зазевавшуюся рыбешку. По небу медленно, не торопясь, проплывали белые пушистые облака, напоминавшие усталый караван бредущих через нескончаемую пустыню верблюдов. Где-то вдали слышалось мычание — это коровы приветствовали запоздалого дояра, а им в ответ заливались в залихватском кукареканье петухи.

Невыносимая тоска обрушилась на измученного тяжкими невзгодами Мигела. Не было в ту минуту более несчастного человека на земле, чем он. У старика уже почти не осталось сил для того, чтобы бороться. Все чаще и чаще в последнее время его стала мучить одышка, да и сердечко пошаливало, отзываясь в груди острой, мучительной болью... Да, Мигел был совсем один, и некому ему было помочь, поддержать, подсказать верное решение. Эх, если бы была жива Анна.

Слезы обиды навернулись на его глаза. Мигел встал с земли, вытер соленые капельки кружевным платком, который сшила ему Изаура, шмыгнул носом и стал подниматься по пологому склону, заросшему кустами терновника. Под одним из этих колючих, царапающих кожу кустов он и закопал сто миллионов рейсов, пометив тайник сухой веточкой дерева перобу.

«Место здесь пустынное, — размышлял Мигел, — и деньгам ничто не угрожает. Кому придет в голову устраивать раскопки среди зарослей терновника? Разве только гиена решит спрятать свою скудную добычу — тушканчика или скунса. Пускай пока денежки покоятся в земле. Авось когда-нибудь пригодятся и сослужат добрую службу...»

Выбравшись на покрытую толстым слоем пыли дорогу, старик, пошатываясь от усталости и волоча ноги, направился к дому, где обитал молодой хозяин Леонсио де Фонсеки. Мигел решил в последний раз поговорить со своим врагом, поговорить по-хорошему, постараться заставить его прислушаться к голосу разума. А вдруг Леонсио все-таки согласится отпустить Изауру, даст ей свидетельство об освобождении? Сколько же можно его умолять, уговаривать, ползать перед ним на коленях? Всякому терпению в конце концов приходит конец...