— А когда очнется? — спросил тот.

— А когда очнется, его рожа будет гореть от укусов, а нутро — от жажды. Хлебнет из бутылки и уже не очухается до самого утра, так что и сменщика не пойдет звать. Ладно, черт с ним! — сказала она. — Подложите-ка ей под голову свою куртку. Будем приводить бедняжку в чувство. Такой долгий обморок опасен.

Она приоткрыла рот Изауры и влила туда несколько капель уже из другого флакончика. Девушка застонала, вздрогнула всем телом и открыла глаза.

— Алваро! Любимый мой!.. Что со мной, где я? — чуть слышно прошептала она.

— Не пугайся, доченька, — успокоил ее отец, — мы с тобой.

— Изаура, девочка, не бойся за своего Алваро, — с ним все не так уж плохо. Я гадала на зернах — они не врут! — подключилась Жануария.

Но Изаура вспомнила все, что произошло накануне, и горько разрыдалась, вскрикивая:

— Алваро, мой Алваро!.. Он погиб! Они убили его!.. Он показал мне шляпу!..

Ее бедный отец сам чуть не заплакал, видя горе дочери, но Жануария успокоила его:

— Пусть выплачется. Это помогает после такого обморока лучше всяких лекарств. — Но тем не менее влила что-то уже из нового флакончика в рот девушки, от чего она вскоре успокоилась. — Изаура, успокойся. Поверь, что твой любимый не погиб. Сейчас важней, чтобы не погибла ты. Ночь ты продержишься — охрана будет спать, поспишь и ты. Мы тебя подготовим с отцом и понаблюдаем, чтоб все было хорошо. А вот завтра...

— А что завтра? — спросила девушка.

— А завтра никто из нас не сможет помочь тебе, когда ты останешься один на один с солнцем, — никто нас к тебе не пустит. Ладно, завтра — это завтра, а сейчас дай-ка я тебя помажу вот этим.

— Что это? — спросил Мигел, когда Жануария стала натирать не защищенные одеждой участки тела Изауры какой-то пахучей мазью.

— Это такая штука, — ответила старуха, — что все москиты будут облетать нашу девочку за милю и садиться прямо на рожу того дрыхнущего негодяя.

— Поделом ему! — сказал Мигел. — Но что нам делать, чтоб Изаура не простудилась?

— Я припасла одеяло и кое-что еще, — она показала очередной флакончик, — отчего ей будет тепло. А заберем одеяло на рассвете, чтобы охранники не взбесились.

Во время всех проделываемых с нею процедур Изаура успокоилась и вскоре заснула на разостланном одеяле, которое в лунном свете слилось с песком и стало неразличимым.

Старики отступили в тень кустарника, готовые бодрствовать до рассвета. Вскоре охранник в гамаке застонал и резко сел, схватившись за горящее от укусов москитов лицо. Громко чертыхаясь, он смочил лицо водой из фляги, отхлебнул изрядно из бутылки и, вдруг хрюкнув, без чувств откинулся в гамаке, так и не прикрыв москитную сетку.

— Завтра его сменщик не узнает! — хихикнула Жануария, толкая Мигела локтем в бок. Тот, несмотря на тревогу за дочь, не удержался и тоже улыбнулся.

Остаток ночи прошел спокойно. Перед восходом солнца Жануария подошла к спящей девушке и легонько потрепала ее по щекам.

— Изаура, доченька, просыпайся! Настал день твоих испытаний.

Узница встрепенулась и села на одеяле. На этот раз она не плакала, не звала любимого, а просто потянулась и сказала:

— Ох, как я хорошо выспалась, тетушка! Но что это со мной? — удивилась она, увидев цепи на руках и ногах.

Жануария с Мигелом напомнили ей о вчерашнем происшествии. Девушка реагировала уже спокойней, чем накануне. Все внимание старой негритянки было сосредоточено на подготовке ко дню испытаний. Она еще раз прибегла к помощи очередного флакончика, сунула запасной в складки платья Изауры, объяснив, когда и как им воспользоваться. Потом они забрали одеяло и скрылись. И как раз вовремя. Охранник в гамаке зашевелился, сел и удивленно начал озираться, если можно озираться через щелочки заплывших от укусов глаз. Все же он сумел рассмотреть пленницу, спокойно сидящую на песке, опершись спиной на столб.

Столице поднималось все выше и выше. Первые его лучи были даже приятны. После ночной свежести они согревали тело, радовали ответными трелями птиц, ожившей зеленью листвы. Но где-то около десяти часов, когда его прямые лучи стали попадать на кожу, солнце из друга превратилось в злого врага. Стала сказываться продуманность устройства столба и площадки, на которой некуда было спрятаться от палящих лучей. Правда, над головой наказываемого на столбе был закреплен маленький козырек, прикрывающий едва-едва голову и плечи от вертикальных лучей полуденного солнца, но чтобы попасть в это спасительное пятнышко тени, нужно было стоять навытяжку, прислонясь спиной к столбу. Стоять же неподвижно было просто невозможно, потому что железные кандалы раскалялись и жгли кожу под браслетами, а песок под ногами напоминал сковородку.

Заступивший на пост надсмотрщик с утра дал Изауре несколько глотков воды, слегка подсоленной его доброй рукой. Эта доброта объяснялась не его расположением к пленнице, а его хорошим расположением духа — ведь ему удалось выспаться в доме, не потревоженным соней ночным дежурным. Но живительное действие воды вскоре кончилось. В горле девушки стало так сухо, что порой ей казалось — она вдыхает не раскаленный воздух полудня, а песок, жгущий ступни через тонкие подошвы сандалий. Она стояла навытяжку у столба, когда мимо проходил Леонсио, одетый в легкий белый костюм. Его лицо под широкополой белой шляпой проплыло перед ее замутненным взором, не вызывая никаких эмоций, но казалось, что его злорадная белозубая улыбка из-под тонких усиков обожгла ее и без того горящую кожу. Она удивилась своему безразличию и догадалась, что сознание начинает понемногу покидать ее.

«Нужно думать о чем-нибудь хорошем», — решила Изаура и начала вспоминать лучшие дни в своей жизни, проведенные с Алваро в Ресифе...

Она живо представила патио на улице Сан-Антонио, себя, сидящую в плетеном кресле, Алваро, склонившегося над столом, наливающего холодный оранжад в прозрачный бокал. Она поднимает этот бокал. Он такой холодный, что, кажется, обжигает руку. Так же обжег ее горло и первый воображаемый глоток. Боль от глубокого вздоха была такой пронзительной, что бедная жертва солнца хрипло вскрикнула и без сил опустилась на песок у подножия столба...

...Очнулась она от действительно холодной воды, плеснувшейся на ее разгоряченную голову и горящие плечи. Подняв веки, она, как в тумане, увидела перед собой на краю песчаного круга Розу, сидящую на корточках. Она как раз отвела руку с ковшом, чтобы плеснуть еще раз, но остановилась, увидев, что Изаура открыла глаза.

— А, очнулась, гордячка проклятая! Ну что, поняла теперь, как опасно крутить любовь с белыми господами. Запомни, твое место здесь, у столба, а не в господском доме, хоть ты и белая, как сметана!

— А ну отойди, кошка весенняя, — прикрикнул на нее проснувшийся охранник, — не то плетки попробуешь!

— Да нужна она мне! — огрызнулась Роза. — Я к тебе, Алехандро, пришла, принесла кое-что, — показала она горлышко бутылки.

— Тогда — другое дело, — смягчился тот. — Иди сюда в гамачок, попробуем, что ты принесла.

Все силы Изауры ушли на то, чтоб под змеиным взглядом Розы встать и остаться стоять, скрывая свою слабость.

В таком положении ее и застала Жануария, которая воспользовалась недолгой отлучкой с фазенды хозяина и подошла к площадке проведать свою подопечную. Быстро оценив ситуацию: Алехандро и Роза дремлют в гамаке, расслабленные выпитым; вокруг никого, — она быстро подбежала к девушке, дала ей напиться, смочила голову и успела прошептать:

— Тот флакончик, который у тебя под платьем, растяни на три приема. Он поможет тебе избежать солнечного удара и утолит жажду...

Она осеклась, обожженная острой болью от удара плетью по толстой спине.

— Ты что, колдунья черномазая, сама к столбу захотела? — заорал проснувшийся надсмотрщик.

— Так ее! Так ее! — поддержала его подружка. — Вот доложу хозяину, что ты заступила на круг, — придется тебе сменить свою Изауру.