— Ну что вы, как могу я подбивать вас на это? Просто Изаура — вовсе не ваша дочь.

— Что?!— взревел взбешенный дон Алмейда.— Ты смеешь утверждать, что я напрасно поверил Анне и приговорил ее к смерти? Так, значит, это ты все подстроил, чтоб повязать меня по рукам и ногам?

Дон Алмейда угрожающе поднялся, обхватив горлышко полупустой увесистой бутылки, но, заметив, что рука Андре мягким движением откинула полу сюртука и плотно легла на рукоятку неразлучного кольта, не поднял бутылку, а благоразумно наклонил ее над своим стаканом. Андре сделал вид, что ничего не заметил, и спокойно сказал:

— Все было не напрасно, дон Алмейда. Эта негодяйка действительно собиралась объявить вас отцом Изауры, и если бы не наша, — он выделил это слово, — решительность, с вашей репутацией было бы покончено. И не все ли равно вам было, чья дочь Изаура, пока она не созрела. А так всех все устраивало, да и вы, похоже, получаете неплохой подарок к ее совершеннолетию.

— Но где доказательства? — неуверенно спросил дон Алмейда.

— Доказательства? Доказать отцовство сложнее всего. Но слова, сказанные перед смертью, очень весомы. В ту ночь, когда я, — он опять выделил следующие слова, — «не успел погасить» горящую хижину Анны, до меня донеслось: «Боже, прости мне вынужденную ложь во имя спасения дочери, Мигел, счастье мое, только ради нашей девочки я согрешила!» Потом стены рухнули — и все было кончено. Так что, хозяин, вы смело можете побороть свое наваждение.

Дон Алмейда был в растерянности. Узнать, что грех, взятый им на душу, вовсе и не был его грехом, что падение, на которое он обрек себя под его гнетом, не было неизбежным, было очень горько. Ведь во все более редкие минуты просветления он осознавал, как низко пал, какое горе приносит в семью, как несправедлив к мученице жене.

С другой стороны, в нем просыпалась смутная радость оттого, что его новая страсть не преступна, что его влечет не к дочери, а просто к прекрасной молодой рабыне. Оттого, что, как ему казалось, наваждение Анны будет с него снято, когда он овладеет ее дочерью, так похожей на мать. И тогда, размечтался Алмейда, все повернется к лучшему и он найдет в себе силы взяться за дела, наладить отношения с Марией, уйти из-под странной зависимости от ненавистного Андре.

Эти мечтания, перемежающиеся с возлияниями и необязательной болтовней с собутыльником, скоро сморили фазендейро, и он уснул на диване управляющего. Последней мыслью его было: «Изаура! Завтра...»

На следующее утро дон Алмейда поднялся раньше обычного. То, что он встретил его в своей спальне, а не в домике управляющего, не удивляло — и до этого случая Андре с помощью доверенных рабов не раз доставлял спящего хозяина домой. Удивляло ощущение радости, с которой он встретил новый день, сменивший привычное утреннее раздражение пьяницы. «Что это со мной? — недоумевал командор. И тут он вспомнил вчерашнее открытие и резко вскочил, — Скорей, скорей! Теперь же все должно решиться!»

Алмейда дернул шнур звонка, вызывая слугу Пако. Тот появился через минуту.

— Ты где это прохлаждаешься, черная черепаха? — закричал хозяин. — И зачем ты принес ром?! Ну-ка, быстро кофе, оранжад и бритву!

Удивленный Пако выбежал, опрокинув за дверью стаканчик, но не на пол, конечно, а в себя. Не пропадать же добру!

Минут через двадцать командор, гладко выбритый, благоухая парижским одеколоном, в новом халате стоял перед зеркалом и разглядывал себя как полководец армию перед сражением.

«...Ну что же, — думал он, — я еще неплохо выгляжу. Вот только эти прожилки на скулах... Впрочем, их можно припудрить. Или нужно при разговоре с ней стать спиной к окну, тогда и ее прекрасное лицо будет виднее, и я смогу рассмотреть всю череду выражений испуга, удивления, сомнений и радости... Конечно же радости! Разве не должна испытать радость рабыня, услышав от хозяина не приказ исполнить его волю, а признание в глубоком чувстве. Только ее ненормальная мать могла не поддаться силе подобного чувства. И когда неизбежное случится, жизнь моя потечет по новому, восхитительному руслу. Красивая, умная, образованная любовница, живущая с тобой рядом, и при этом она же покорная рабыня, нетребовательная и робкая. И все это обостряется присутствием доверчивой, ни о чем не подозревающей жены. Как все будет замечательно!

Я брошу пить. Не нужно будет мотаться в Кампус, где деньги просто тают, все расходы сведутся к маленьким подаркам послушной девочке. Мария удивится переменам во мне, но скоро успокоится, ведь к хорошему привыкаешь так быстро, и наши отношения наладятся, мир в семье будет восстановлен. Мы с ней общими усилиями наладим дела в хозяйстве, я займусь прибыльными операциями, а там, глядишь, и смогу избавиться от проклятого Андре и всех воспоминаний о прошлом, связанных с ним. Потом вернется из Парижа Леонсио, и наша семья опять станет образцом для окружающих. Подумать только, и вся-то загвоздка была, оказывается, в какой-то девчонке с глазами как у матери!»

Дон Алмейда переоделся, еще раз оглядел себя, как юноша перед первым свиданием, и с решительным видом двинулся было к двери, но остановился.

«Да, но как я построю разговор? И где нам поговорить без посторонних. Главное, чтобы внезапно не появилась Мария и не заподозрила в нашем уединении чего-либо. Пожалуй, лучшим местом будет беседка у реки».

Туда-то и направился фазендейро, поручив Пако прислать к нему Изауру.

Когда Изаура подошла к беседке, командор стоял, задумчиво глядя на Параибу, и курил сигару.

— Вы звали меня, господин? — спросила девушка.

— А, Изаура, — как будто рассеянно сказал Алмейда, — я хотел поручить тебе украсить эту беседку какими-нибудь растениями, у тебя это неплохо получается, поэтому подберите с Бехиором что-то вьющееся, а ты покажи ему, как их разместить.

— Да, мой господин, я с удовольствием сделаю это, — поклонилась рабыня.

— Зачем ты так называешь меня? Ведь мы с донной Марией растили тебя как дочь и не требуем обращаться к нам как к хозяевам.

— О, конечно, дон Алмейда, я очень признательна вам за заботу, но трудно забыть о моем положении, поэтому я и придерживаюсь правил в обращении.

— И вообще, мне кажется, что тебе пора менять образ жизни. Вечно я тебя вижу или с книгой, или с шитьем. Девушке твоего возраста более подходят увлечения нарядами, чем науками. Почему я вижу тебя все время в одном и том же платье? Хочешь, я привезу несколько новых из города?

— Нет, дон Алмейда, мне вполне хватает нарядов. Спасибо вам за заботу.

Пока он раздумывал, как подступиться к главной теме разговора, Изаура удивлялась про себя и его поручению, и его внезапно проявившемуся вниманию... Хотя оно не «внезапно». Она уже с полгода замечала пристальные взгляды хозяина, но по своей неискушенности не придавала им значения, точно так же он мог смотреть на любой другой предмет, задумавшись о чем-то.

Командор продолжил разговор:

— По-моему, тебе уже пора приобщиться к взрослым удовольствиям. Ты пила когда-нибудь шампанское?

— Нет, дон Алмейда, вы же знаете, что донна Мария против спиртного, и я воспитана в этих правилах.

— Но неужели тебе не хочется попробовать? Давай сегодня, так, чтобы она не узнала, приходи в домик Андре, он уехал на пару дней, и я угощу тебя и шампанским и конфетами из Рио. Придешь, малышка?

— Благодарю, мой господин, но я бы не хотела обманывать донну Марию.

— Ну вот, опять «мой господин». А впрочем, как господин я могу и приказать.

Изаура невольно сжалась при этом напоминании о ее рабской зависимости. Заметив это, командор резко сменил тон:

— Не пугайся, моя девочка, я просто пошутил. Не хочешь — не надо. — При этом он как бы утешающе погладил ее по голове и сам испугался пламени, вспыхнувшем в нем от этого прикосновения. Не в силах удержаться, он медленно перевел руку с головы девушки на ее нежные, слегка поросшие пушком шейные позвонки, затем быстро на талию и прижал Изауру к себе.