«Ах, Изаура, да ты просто проклятие рода де Фонсеки! Но и папочка хорош! Оказывается, моя страсть к рабыне — единственное, что досталось мне от него в наследство. И этим богатством я все еще не могу распорядиться. Но я должен добиться ее во что бы то ни стало!»

Тут он представил себе, что случится, если это завещание попадет к кому-нибудь в руки. Особенно этому сумасшедшему Алваро.

«Ведь он под угрозой лишить меня всего с помощью своего законника доктора Жералдо добьется освобождения Изауры. Даже несмотря на то, что она уже будет перепродана Менендесу. Сделку признают незаконной — и прощай, моя любовь. Нет, это завещание— бомба, которая может взорваться в неосторожных руках. Нужно его уничтожить, и немедленно».

Он собрал все содержимое тайника и спустился вниз, в свой кабинет, где разжег камин. Первым в огонь полетело завещание.

— Вот и сгорела твоя свобода, Изаура! Вот и сгорели твои надежды, Алваро! — приговаривал Леонсио, отправляя в безжалостное пламя листок за листком.

Потом в камин отправился дневник матери: незачем кому-то знать наши семейные тайны. Взвесив на ладони тоненькую пачку писем, он переложил их на портрет юноши и все это положил на пылающие поленья, сам не зная зачем.

Через несколько минут из всего, что хранила от чужих глаз бедная донна Мария, остался лишь один боевой орден отца.

«Все-таки это гордость семьи!» — решил Леонсио.

После этого он спокойно улегся спать, готовясь к завтрашней встрече с Менендесом — покупателем Изауры.

Дон Менендес прибыл точно к завтраку. Это было его неизменным правилом — сочетать деловые встречи вне дома с приемами пищи: все меньше разорения. Мысли же о разорении занимали его и на протяжении всего пути до фазенды де Фонсеки.

«Нет, за рабыню, хоть и грамотную, и музицирующую, это слишком высокая цена. Ну и пусть, что мы ударили по рукам. Никогда не поздно найти в ней какой-нибудь изъян, чтоб снизить цену».

Подбежавшего раба он спросил:

— А что, дон Леонсио еще не завтракал?

— Нет, мой господин.

— Хм, мой конь — тоже. Дай ему пшеницы, да побольше!

Оглядев дом снаружи, Менендес подумал, что некоторые излишне расточительны на пускание пыли в глаза, скаредничая потом в делах. В том же убеждении он пребывал до конца плотного завтрака с любезным хозяином.

— Дорогой дон Леонсио,— пустил он пробный шар, утирая губы салфеткой, — должен вас огорчить, но я прибыл сообщить, что цена за вашу рабыню кажется мне все же непомерной.

— И насколько? — спокойно спросил Леонсио.

— На треть, — растерявшийся от удивления, буркнул Менендес.

— Может быть, вы хотя бы взглянете на товар, за который снижаете цену? — усмехнувшись, предложил хозяин.

— А что мне глядеть? Я же не невесту себе выбираю! Ну — умница, ну — молодая, но ведь беглянка! Я уж навел справки.

— Тем не менее я позову ее, — возразил Леонсио.

Он отдал приказание прислуживающему рабу пригласить Андре. Управляющий вошел хмурый более обычного. Он еще не забыл полученной взбучки. Незаслуженной, естественно, из-за неудавшегося бегства проклятой девки. От того, что он услышал, его настроение не улучшилось.

— Андре, приведите, пожалуйста, сюда Изауру. Она, должно быть, в библиотеке, — попросил Леонсио. — Скажите, что ее хочет видеть новый хозяин.

«Как же, в библиотеке! — подумал Андре. — Придется срочно вытаскивать Изауру из подвала, звать Жануарию, чтоб привела ее в порядок, да еще успеть запугать строптивицу по дороге сюда — не дай Бог, выкинет что-нибудь перед господами фазендейро!

Когда Андре увидел Изауру, ему стало ясно — его опасения были напрасны. Девушка напоминала сломанный цветок, который уже никогда не распрямится гордо среди своих собратьев, но еще хранит былую жизнь и красоту.

— Иди приведи себя в божеский вид, — сказал Андре, снимая цепи, — а потом явишься в гостиную. И чтоб улыбалась там, а то тебя не купят и придется тебе возвращаться сюда, — многозначительно звякнул он кандалами.

Изаура молча оперлась на руку доброй Жануарии и стала подниматься по ступеням лестницы, ведущей из подвала, как поднимаются на эшафот.

«Как теперь жить? — думала девушка. — Если меня продадут, сколько еще времени пройдет, пока Алваро с отцом разыщут меня. Что случится со мной за это время у нового хозяина? И какой он?»

Пока Жануария мыла, переодевала и кормила ее наспех, Изаура продолжала тревожно размышлять о своей судьбе.

— Тетушка Жану,— обратилась она к своей союзнице, — ты не слыхала, Алваро и отец не ранены? Ведь по ним стреляли.

— Слава Богу, нет, но зато я подслушала разговор этих головорезов. Они считают, что Мигел и твой любимый — преступники, по которым можно стрелять без предупреждения! — вытаращила глаза старуха.

— Ох! — застонала Изаура. — Значит, я буду молить Господа, чтоб они не вздумали меня выручать — ведь их просто убьют.

— Не говори так, доченька, не рви мое больное сердце, — заплакала Жануария. — Я надеюсь, что умный доктор Жералдо что-нибудь придумает. Он знаком с хорошими полицейскими, они помогут защитить наших мужчин.

— Тетушка, а что это за новый хозяин? Он очень злой?

— Насчет злости не знаю, а вот что он скряга и старый гриб — об этом уже говорят. Но ты не бойся, хуже нашего вряд ли кто сыщется.

— А ты думаешь, дон Леонсио оставит меня там в покое?

— Вот то-то меня и пугает, что нет. Продай он тебя молодому, было бы ясно, что отступился, а раз этому хрычу — может и навестить там со временем. Так что мужайся, моя девочка.

— Тетушка Жану, пока нас никто не слышит, я хочу тебе сказать одну очень важную вещь. Там в дупле, пока я пряталась, я нашла один документ.

— Вот, я же знала, что там что-то есть. Но что за документ, Изаура?

— В нем написано, что дон Алмейда освободил мою матушку.

— Так, значит, и ты, как ее и Мигела дочь, тоже свободна! И все твои муки напрасны. Но кому можно сказать об этом? Кто нам поможет?

— Умоляю, даже во сне не проговорись, что лежит в дупле, — попросила Изаура. — Но если ты увидишь когда-нибудь моего Алвара или отца, попроси их незаметно достать эти бумаги. В них мое спасение!

— Не бойся, моя хорошая, я и пытки снова пройду, но этот злодей не узнает о тайне. А сейчас соберись с силами. Тебя ждет нелегкое испытание.

Изаура оперлась на руку доброй негритянки, и они двинулись в сторону господского дома.

Дон Менендес заждался смотрин. Уже все было переговорено с хозяином: и цены на кофе, и происки аболиционистов, и последние известия о подвигах заградительных отрядов, да и на столе осталось мало тем для общения. Наконец двери распахнулись и в гостиную вошла прекрасная девушка. Дон Менендес решил, что это жена или сестра дона Леонсио, но вовремя вспомнил, что тот вдов и одинок.

«Значит, этот хитрец держит прелестную экономку, — решил гость. — Что ж, непозволительная, но оправданная роскошь».

— Ну вот, дон Менендес, — сказал Леонсио, — это и есть предмет нашего соглашения. Изаура, — обратился он к вошедшей, — вот твой новый хозяин. Надеюсь, что ты будешь послушной и трудолюбивой гувернанткой в его семье. Он знает о твоем необдуманном поступке, но надеется, что ты больше не будешь убегать — ведь твои соблазнители не решатся уже сбивать тебя с толку, так как получили хороший урок.

Девушка молчала потупившись, и дон Леонсио продолжил:

— А сейчас, пожалуй, покажи новому хозяину свои успехи в музицировании, пока я решу кое-какие вопросы по хозяйству.

Он вышел, оставив Изауру наедине с ее новым хозяином.

Изаура покорно подошла к инструменту, открыла крышку рояля и опустила руки на клавиши. Первый аккорд, извлеченный ее тонкими пальцами из черно-белого ряда костяных пластин, был невнятен, как бы случаен. Но отдельные его звуки вызывали в ее душе нечто, что давно хранилось под гнетом событий последних дней. Девушка с самого Ресифа не садилась за инструмент. И вот теперь все переживания: страх и надежда, любовь и ненависть, мечты о счастье и горечь унижений — выплеснулись через кисти, еще не забывшие холод оков, на теплые клавиши рояля. Она играла так, словно в последний раз в своей жизни, будто торопилась рассказать от начала до конца горестную повесть рабства прекрасного тела, в котором горит свободная душа, еще более прекрасная...