«Жаль Малвину, — подумал он. — В наши лучшие дни она так любила вставать рядом со мной перед зеркалом, сравнивая нас».

Он отошел к столу и поднес к свету портрет покойной жены.

— Малвина, Малвина, — обратился он к нему. — Как мало в нашей короткой совместной жизни мог я дать тебе любви и ласки. Все, что должно было выпасть на твою долю, досталось Изауре и проклятой Розе. И что за судьба! Одну из них ты спасла ценой своей жизни, которую погубила другая.

Он вздохнул, отложив портрет, и подошел к окну. Отсюда, со второго этажа дома, хорошо были видны деревья близкого сада, гладкая поверхность реки, перерезанная ниткой парома, и ровные линии кофейных плантаций на противоположном берегу. Посмотрев на паром, Леонсио вспомнил о своей давней мечте, на воплощение которой вечно не хватало денег, — постройке собственного моста через реку. Этот проект быстро бы окупился за счет платы с проезжающих — их с освоением дальних земель становится все больше.

— Нет худа без добра, — пришла вдруг в голову Леонсио циничная мысль, — теперь, с гибелью жены, я действительно стал полновластным хозяином своей жизни. Фазенда моя. Все ее капиталы — мои. Теперь мне не нужно выпрашивать денег, отчитываться в их расходовании. Эх, жаль, что не удалось побольше урвать с этого Менендеса за Изауру. Наличные мне сейчас не помешали бы.

Когда в его мозгу вспыхнуло имя Изауры, весь ход мыслей Леонсио резко изменился. Снова он почувствовал, как неведомая властная сила отодвинула куда-то фазенду, деньги, смерть жены и заслонила все это маленькой стройной фигуркой девушки с глазами, полными боли и ненависти.

«До каких же пор она будет владеть моей больной душой? — подумал Леонсио. — Что за непобедимая страсть заставляет меня идти на унижения и преступления. И почему я не могу просто использовать грубую силу, чтоб добиться своего и избавиться от наваждения. Нет, мне почему-то нужны покорность и любовь!»

Он вспомнил недавние события, и его кулаки сжались от злости. Опять этот неугомонный Алваро на свободе. Вот уж кого тоже захватила страсть к девушке. И тюрьма, и смертельная опасность — все ему нипочем! Снова и снова он стремится сюда к Изауре, как мотылек к горящей лампе.

«Ну, ничего, — злорадно подумал Леонсио. — Если не удалось опалить его крылышки, можно прервать эти полеты по-иному — погасить лампу!»

Он представил себе огорчение соперника, узнавшего, что девушка законно принадлежит новому хозяину, которого нельзя уличить ни в каких низменных побуждениях при ее покупке.

«Уж я-то знаю, что этому Менендесу и со своей женой не управиться толком, не то что с дикой, необъезженной рабыней, — злорадно подумал он. — Иному бы я и не отдал ее — зачем мне новый соперник. А так — поработает она у него в доме, а там, глядишь, я разбогатею и выкуплю ее назад, когда все страсти улягутся».

Он, радуясь правильности принятого решения, позволил себе еще одну рюмку. Но тут его мысли снова изменили свой ход, и он представил себе, что может произойти, если страсти все же не улягутся.

«А что, если этот Алваро не успокоится и будет по-прежнему домогаться Изауры? Ведь если он сумел каким-то образом, с помощью своего доктора Жералдо, доказать незаконность моего владения ею, то незаконной окажется и моя сделка со скрягой Менендесом. Угрозой туг — только завещание моей матушки, за которым он лез сюда. Но где же оно?»

Леонсио стал вспоминать донну Марию. Его черствое сердце не дрогнуло при мысли о ней. Нет, он пытался восстановить в памяти ее привычки, поступки в тех или иных ситуациях, чтобы понять, действительно ли она могла завещать свободу своей подопечной, и если да, то куда спрятано это завещание.

«Да, могла,— подумал Леонсио.— Ведь, несмотря на все мои попытки разочаровать ее в Изауре, у нее до последнего дня сохранилось к той теплое чувство. Да и смерть матери была неслучайной, именно ее сострадательность к рабам послужила причиной рокового приступа, — вспомнил он день гибели Педро.— Попробовать допросить старую Жануарию еще раз? Нет, пожалуй, бесполезно. Жаль, нет чертовки Розы, мы бы с ней в четыре руки все здесь перерыли и нашли».

Снова вернувшись к воспоминаниям о матери, он вдруг мысленно увидел картину из своего детства, когда она показывала ему реликвию ее семьи — орден отца. Помнится, он тогда хотел заметить, где она хранит это любопытное сокровище, и проследил за матерью. Но ему не удалось это. Когда она скрылась в своей комнате, он приоткрыл дверь и увидел только, что мать зашла за ширму у кровати с сундучком в руках, а вышла — без него. Сколько он потом ни рылся в небольшом шкафчике за ширмой — так ничего и не нашел. Это забылось за другими событиями детства и вдруг сейчас живо всплыло в его памяти.

«Так, а что же там еще есть, за этой ширмой?»

Дело в том, что он ничего не менял в комнате матери, не столько чтоб сохранить ее обстановку, сколько из-за ненадобности этой небольшой, светлой спаленки. Он вскочил и направился туда, чувствуя, что разгадка ее тайника по- сильна для его взрослого теперь ума.

Все в комнате было почти таким, как тогда в детстве. И кровать, и ширма, и шкафчик за ней, и небольшая картина на стене, изображающая сюжет из Библии.

«Картина?.. Картина! — понял Леонсио. — Вот где может быть тайник!»

Действительно, ведь в последнее время стало модным прятать за картинами даже сейфы. Он подошел к картине и снял ее со стены. За ней и вправду оказалась дверца, прикрывающая нишу в стене. Замок, ключа от которого он в нетерпении не стал искать, легко поддался нажиму карманного ножа. За дверцей оказалось углубление, в котором на пачке бумаг Леонсио увидел заветный сундучок из детства. Перенеся его на кровать, он судорожно начал перебирать бумаги.

Прежде всего ему в руки попались закладные, украшенные витиеватой подписью отца. Опытный взгляд фазендейро мгновенно определил, что в этих бумажках все, чем он сейчас владеет.

Так вот что спасло нас в свое время от краха! Короткая записка от полковника Фонтеса с перечнем лиц, уступивших закладные, окончательно разъяснила Леонсио, кому он должен быть благодарным сегодня!

«Проклятые Фонтесы! — «поблагодарил» он. — Никуда от них не денешься».

Под пачкой закладных хранились письма от ближайших подруг матери, потом акварельный портрет какого-то юноши.

«О мама, и у тебя были сердечные тайны!» — подумал Леонсио, отбрасывая все это на кровать.

— Вот оно, наконец-то! — воскликнул он, вытаскивая конверт с надписью «Завещание».

Он судорожно надорвал конверт, и его нетерпеливый взор заметался по строкам, написанным знакомым почерком.

«Я, Мария де Фонсеки, находясь... в случае моей смерти... все движимое и недвижимое... пополам между моим сыном Леонсио де Фонсеки и его супругой Малвиной...»

— Ого, чего я избежал! — поразился он.

«...рабов передать во владение упомянутой Малвине де Фонсеки за исключением Изауры, дочери управляющего Мигела Риверы, супругов Жануарии и Педро Трабахо, которым выдать свидетельства об освобождении, датированные днем моей смерти.

Все пункты данного завещания являются неоспоримо взаимосвязанными. При невыполнении любого из них все мое имущество завещается католической церкви».

«Да, моя матушка все предусмотрела... кроме одного, что это завещание останется недействительным, если я захочу. Ведь оно в моих руках, а второй экземпляр — вот он, тут же. До нотариуса завещание так и не дошло».

Этот радостный факт он отметил у себя в кабинете доброй порцией коньяка с сигарой.

Затем он раскрыл небольшую, но объемистую тетрадь в крокодиловой коже с золотыми замками. Это оказался дневник донны Марии, в котором она коротко, но точно описывала все важные события своей жизни. Из него сын узнал горестную повесть матери, лишенной счастья в супружестве, огорченной сыновней холодностью и жестокостью. Были там и строки об Изауре, которая, как становилось ясно, была единственным светом в окошке для Марии де Фонсеки.

Когда Леонсио дошел до описания посягательств его отца на честь Изауры, его кулаки невольно сжались, но потом он горько рассмеялся над своей вспышкой бессмысленной ревности.