— Хватит Ваньку валять, месье Рожин! Лучше добровольно признайтесь, где, когда и при каких обстоятельствах были завербованы французской разведкой.
Собственно, я и не скрывал того, что я являюсь сотрудником Второго Бюро. Зачем, если это указано в документах, имевшихся у меня на момент пленения в захваченном большевиками Минске? Я не геройствовал, отстреливаясь от красных до последнего патрона. Просто сдал пистолет, когда на меня направил оружие какой-то красноармеец, и с поднятыми руками пошёл, куда он приказал. Слишком уж велика была обида на поляков, бросивших меня на растерзание врагам.
Отец? Вряд ли ему даже сообщат о моей судьбе. В лучшем случае, направят извещение о том, что я пропал без вести в «Минском котле».
Я даже не попал в лагерь военнопленных. Едва мои документы оказались в руках чекистов, как меня сразу же направили в организацию с упомянутым суровым названием. Сначала где-то при штабе бравшей Минск армии, а потом переправили в Москву: пусть моё звание и не столь велико, но я осуществлял связь между французской и польской разведками, а значит, представляю большой интерес для советской контрразведки. Да, не таким я представлял себе появление в Златоглавой!
Она и впрямь осталась Златоглавою. Возможно, в годы борьбы с религией часть храмов и была снесена. Включая огромный Храм Христа Спасителя на набережной Москва-реки. Но над кремлёвской стеной продолжают сиять позолотой купола тех, которые эти безбожники посчитали историческими памятниками и переделали в музеи. Это я успел рассмотреть в иллюминатор самолёта, заходящего на посадку.
Ни одна из попыток совершить авианалёт на большевистскую столицу не завершился успехом. Как говорили поляки и англичане, русским удалось создать вокруг Москвы просто непроницаемую противовоздушную оборону. Десятки радиолокационных станций, сотни зенитных орудий, способных точно поражать самолёты, летящие даже на предельных высотах, несколько авиаполков скоростных истребителей-перехватчиков, несущих круглосуточное дежурство. Поэтому и не применяли никакой маскировки в городе.
Да, меня, как особо важную персону доставили из Минска в Москву самолётом. Не персональным, а заполненным красными командирами, которые весь полёт косились на мою французскую форму. Но на аэродроме, находящемся на самой московской окраине, меня ждал автомобиль, предназначенный для перевозки заключённых, и мне стало не до рассматривания попутчиков и московских улиц.
Обращались со мной довольно корректно. Да и условия содержания в камере внутренней тюрьмы здания НКВД оказались вполне сносными: раковина, простейший ватерклозет, нары, прикрученный к полу стол, совмещавший «обязанности» как обеденного, так и письменного. Несмотря на мифы о зверствах следователей, меня ни разу никто не ударил. Психологическое давление? Да, оказывали, угрожая не расстрелом, конечно, а отправкой на Колыму, и публикацией в советской прессе информации о моём согласии на сотрудничество с советской контрразведкой, после чего меня во Франции будут считать предателем.
Не требовали от меня и рассказать какие-нибудь страшные военный тайны. Первым же делом выяснили мою биографию. Причём, сделали это при помощи какого-то аппарата, смонтированного за глухой перегородкой в комнате для допросов. На моём теле закрепили какие датчики, провода от которых тянулись за эту перегородку, и часа три задавали вопросы, на которые я должен был отвечать только да или нет. Очень утомительное занятие! А через два дня предоставили отчёт, в котором указали, где в собственноручно написанной мной автобиографии я солгал либо попытался обойти те или иные обстоятельства умолчанием. Безошибочно!
После этого принялись уточнять списки людей, с которыми мне доводилось встречаться и работать в Минске, просили дать им характеристики с точки зрения морально-психологических и деловых качеств. «Рекомендовали» не лгать, поскольку всё равно поймают меня на лжи, в чём я уже убедился.
Были, конечно, вопросы, на которые я отказывался отвечать, поскольку это могло нанести существенный интерес Республике, которой я давал присягу. Следователь не злился на это, просто, усмехаясь, фиксировал их. А потом, когда таких вопросов накопилось достаточно много, меня просто скрутили на входе в комнату для допросов и поставили какой-то укол. И через несколько минут я, помимо своей воли, принялся рассказывать всё, о чём бы меня ни спрашивал чекист. С такими подробностями, о которых я даже не предполагал, что помню их.
На несколько дней меня оставили в покое. И не просто не вызывали ни на какие допросы, но и впервые за время пребывания в камере принесли мне газеты. Как советские, так и иностранные, отпечатанные на французском, польском и английском языках. Иностранные, конечно, далеко не первой свежести, но позволяющие понять, что же произошло в мире, пока я находился в плену.
А ситуация складывается для Антибольшевистской коалиции очень нерадостная. Из Индии выводятся последние подразделения войск Великобритании и её колоний. Глава временного индийского правительства Чандра Бос ведёт переговоры с представителями США, Японии и СССР о гарантиях независимости молодого государства, получении современных вооружений для формируемой национальной армии и налаживании торговых связей. Великобритания ищет деньги на покупку где угодно и срочную постройку боевых кораблей после катастрофы в Скапа-Флоу, где русские подводные лодки «порезвились», как хорёк в курятнике.
Японские войска высадились на Борнео, и британские колониальные части, измученные многомесячной блокадой острова, практически не оказывают им сопротивления. Французский Индокитай полыхает национальными восстаниями, в ходе которых местные партизаны тесно сотрудничают с японцами. Похоже, моей стране тоже придётся скоро уходить из региона, как англичанам пришлось уйти из Индии.
Американцы окончательно разорвали всю торговлю с Польшей после того, как поляки начали репрессии против евреев. И не только подданных Речи Посполитой, но и прибывших со всего мира для войны с Советской Россией.
Если пропагандистский манёвр поляков и англичан с идеей создания еврейского государства в Северном Причерноморье доставил большевикам немало хлопот из-за массового появления на фронте добровольцев со всего мира, то Сталин нашёл просто изящный выход из этой ситуации. После оккупации Ирана и Ирака он бросил свои дивизии от Багдада на запад, на Палестину и Сирию. И, когда русские танковые колонны, как раскалённый нож масло, пронзили Трансиорданию, объявил о планах создания государства Израиль на его исторических землях. Это заявление перевернуло всё с ног на голову: еврейские добровольцы начали массово сдаваться большевикам, оголяя линию фронта, и требовать их переправки на Ближневосточный фронт для освобождения Палестины от британцев.
Естественно, польские власти начали действовать в соответствии с законами военного времени: массовые репрессии против сионистских агитаторов, призывающих ехать на Ближний Восток освобождать «землю обетованную», публичные расстрелы не только польских граждан, но и иностранных добровольцев, решивших для этого покинуть воюющую армию. Резко ухудшились и отношения простых поляков к «предателям-евреям». Это всё окончательно рассорило польские власти с Америкой и, в то же время, улучшило советско-американские отношения.
Сталин не стал посылать Красную Армию на штурм Иерусалима, «предоставив это почётное право» срочно переброшенным еврейским подразделениям и проявив воистину иезуитскую хитрость. Ведь городские бои непременно связаны с разрушениями, и Советскому Союзу не придётся отвечать за возможное повреждение религиозных святынь в ходе этого штурма. Штурмуют город сионисты и ближневосточные мусульмане, пытаясь сохранить священные для них здания и сооружения. С огромными потерями штурмуют, поскольку англичане вовсе не брезгуют применять в городской застройке артиллерию. Но всё равно британцы обречены, поскольку Иерусалим блокирован со всех сторон, а еврейские организации давят на британское правительство с требованием отдать приказ о капитуляции войск в «Городе трёх религий» ради сохранения тех самых святынь.
