Мне, как неоднократно избиравшемуся членом городского совета Мюнхена, хорошо известно, что экономика столицы Баварии влачит жалкое существование. И в нашей земле, а также в Берлине, положение ещё неплохое в сравнении с другими германскими землями. Оккупанты практически лишили нас промышленности, сосредоточенной, в основном, на Западе, в Силезии и Берлине. Вон, даже у концерна «Рейнметалл», в котором работает майор Пабст, французы отобрали дюссельдорфские заводы, и он был вынужден перенести центральную контору в Берлин. «Рейнметаллу», специализировавшемуся на производстве оружия, запрещено поставлять его рейхсверу, и то, что он ещё изготавливает, продаётся исключительно за границу.

Будучи связником и доверенным лицом организации Пабста здесь, в Мюнхене, я ощущал, что в последние недели, что-то назревает. Члены «Консула», запрещённого властями, но продолжающего действовать в подполье, стали куда-то исчезать. Потянулись в Берлин и те, кто хорошо проявил себя в сражениях с поляками на Востоке. Нет, они не являлись ко мне с докладами, просто исчезали, а потом доходили слухи, что их случайно видели в столице. Мне кажется, что меня не известили исключительно из-за возраста: ведь чуть больше недели назад мне исполнился шестьдесят один год. Но мои соратники прекрасно знали, что я, стоявший на Одеонсплатц рядом с Адольфом Гитлером и пытавшийся заслонить его от пуль, непременно окажусь в первых рядах тех, кто открыто выступит против национальных предателей.

Утром 16 июля радио принесло известие о том, что германские военные во главе с командующим 1-м военным округом генерал-лейтенантом Вальтером фон Браухичем накануне ночью арестовали членов правительства и объявили приход к власти военных. Парламент распускался, ограничивались права на проведение демонстраций и забастовок, закрывался выпуск ряда газет, пропагандировавших левые идеи или призывавших к соглашательству с оккупантами. В землях предписывалось создать военные администрации, которые должны были строго следить за порядком и подавлять любые выступления сторонников низложенного правительства силой оружия.

У нас в Мюнхене это уже случилось: в мэрии уже хозяйничали солдаты тех самых казарм, из которых 9 ноября 1923 года мы и шли вызволять блокированный отряд Рёма. И даже начальник криминальной полиции Баварии Генрих Мюллер, всегда чванившийся своей аполитичностью и по приказам свыше преследовавший как левых, так и правых, уже распоряжался там, раздавая указания полицейским. Несмотря на мою неприязнь к этому самовлюблённому карьеристу, всегда держащему нос по ветру, по его поведению можно было сделать вывод, что это всё серьёзно.

Ближе к вечеру пришли первые известия о назначениях в «Военно-гражданском кабинете», который англичане и французы незамедлительно стали называть испанским словом «хунта», как ранее презрительно звали власти латиноамериканских государств, возникших в результате переворотов, организованных военными. Из знакомых мне имён прозвучали фамилии Вальдемара Пабста и Вальтера фон Лютвица. И хотя им достались не самые завидные должности (Пабст, например, стал помощником министра промышленности), это говорило о том, что переворот готовился не без их участия и участия их людей.

С огромным удовлетворением я услышал заявлением главы нового режима фон Браухича о первоочередных мерах новой власти. Во-первых, (и это самое главное) отказ от унизительных условий Версальского мира. А именно — ограничений численности рейхсвера, ограничений в обладании бронетехникой, боевой авиацией и военным флотом. Мотивировалось это необходимостью защиты территориальной целостности Фатерланда «от угроз с Востока». Во-вторых, возрождение национальной экономики путём привлечения капиталов из «невраждебных» государств. Например, Австрии, Швеции, Италии, Испании, Японии, Финляндии. В-третьих, немедленное начало переговоров с Францией о мирном возврате оккупированных ею германских территорий.

Последнее мне, конечно, очень не понравилось, но я прекрасно понимаю: войны с Францией нам сейчас не вынести, и пока следует договариваться, тянуть время, накачивать военные мускулы. А вот полный запрет на деятельность левых партий и временный запрет на деятельность профсоюзов поддерживаю! Довольно с нас попустительства этим болтунам, только вносящим раскол в общество, которое в нынешних условиях должно сплотиться, как никогда! Только жёсткая власть спасёт Германию. Пусть даже её политическая линия не вполне совпадает с моими идеалами, поскольку то, о чём ещё говорил Браухич, больше напоминает либерально-буржуазную повестку, но это слова настоящего патриота своей страны.

Юзеф Бек, 21 июля 1939 года

Военный переворот в Берлине спутал все наши карты. Мне не нужно разъяснять, чем он чреват для Речи Посполитой, только-только умиротворившей немцев на недавно присоединённых территориях: ни они, ни жители ещё остающегося независимым огрызка некогда могущественной Германии, никогда не простят нам, полякам, того, что мы превратили их в граждан второго сорта, наряду с евреями, украинцами и белорусами. И теперь, когда к власти пришли германские милитаристы, нам следует ожидать вспышки вооружённых выступлений на всех оккупированных территориях от Восточной Пруссии до Судетской области в Чехословакии. И это — в тот момент, когда мы уже приготовили войска для ввода в Латвию и Эстонию. Теперь их основную часть нужно перебрасывать к западной, или, как её называют поляки, «новой» границе.

Наш триумвират, президент Игнаций Мосцицкий, маршал Эдвард Рыдз-Смиглы и я, министр иностранных дел, сошлись на этом без существенных разногласий. Военное положение решили не объявлять, но привести армию и флот в состояние повышенной боеготовности и усилить охрану военных и военно-морских баз в Гдыне, Гданьске, Крулевце, как теперь официально называется бывший Кёнигсберг, и военно-морской стоянке в Клайпеде. Решено также прервать военно-морские учения, проходящие на пространстве от Либавы до Ирбенского пролива с целью, когда будет принято решение, немедленно занять с моря Либаву, где базируется латвийский флот, и войти в Рижский залив.

Сил для создания такой угрозы теперь у Польши хватает, не то, что было в первые годы существования страны.

Да, в те далёкие уже 1920-е мы имели всего около 140 километров выхода к Балтийскому морю, значительную часть которых составляла длинная, но узкая Хельская коса, не имеющая ни верфей, ни портовых сооружений. А наш флот под командованием капитана Богумила Новотны насчитывал всего несколько речных посудин из состава бывшей германской Вислинской флотилии. Такого мы, поляки, стерпеть не могли, и была принята Большая Кораблестроительная программа, предусматривающая строительство крупного флота: 2 линейных корабля, 6 крейсеров, 28 эсминцев, 42 подводных лодки, 3 подводных минных заградителя, 28 тральщиков, 54 торпедных катера, 14 вспомогательных единиц, более 80 речных единиц и более 70 самолетов.

Но уже в 1924 году её пришлось скорректировать из-за недостатка средств: предполагалось ограничиться постройкой в течение десяти лет двух крейсеров, шести эсминцев, двенадцати миноносцев и двенадцати подводных лодок. Для этого в 1923 году был заложен город кораблестроителей Гдыня неподалёку от Гданьска, находящегося под управлением мандата Лиги Наций, а фактически — Германии. И уже через год численность населения Гдыни выросло с 10 тысяч до 100 тысяч.

Часть кораблей пришлось купить у соседей — у той же Германии, которой запрещалось иметь военно-морской флот, у Финляндии, у Британии, у Франции. В 1927 году приобрели у бельгийцев французский бронепалубный крейсер «Д’Антркасто», переименовав его в «Балтик». И пусть часть этих кораблей были не новыми, но в умелых польских руках превратились в грозное оружие.

Великая депрессия внесла свои коррективы, и достичь намеченных целей удалось только через полтора года после определённых этой программой сроков, во времена «Польского экономического чуда». Крейсера «Дракон» и «Конрад», правда пришлось строить не самим, а тоже покупать у англичан, охотно распродававших флотские «излишки», но они были куда новее «Балтика», превращённого в учебный корабль.