Барак пока представляет собой караван-сарай, в котором люди ещё не успели присмотреться друг к другу, и на моё появление у дверей комнаты Инны не отреагировали: мало ли по какому поводу явился старший лейтенант-танкист к женщине, которая, как оказалось, тоже получила новое назначение. Делопроизводителя в кадровом отделе Спецкомендатуры. Того самого учреждения, которое и распределяет прибывших «с нашей стороны» по местам работы, службы и проживания.

Обращать внимание стали на второе-третье посещение, но уже как на «своего», явно состоящего в каких-то отношениях с их соседкой. Ну, так ясно в каких: в самых естественных из возможных между мужчиной и женщиной, в половых…

Обстановка в её комнате — просто торжество минимализма. Сколоченная из досок кровать, под которой хранятся сумки «полосатый рейс» (кто пережил начало 1990-х, тот поймёт) со всеми личными вещами, такого же «дизайна» стол, табуретка и тусклая лампочка без плафона, свисающая с потолка на свитых вместе двух проводах с изоляцией из какой-то ткани. В одном из углов — полочка для кувшина с водой, а возле него — жестяное ведро, в которое нужно сливать воду при умывании. Ну, и при подмывании. В другом углу — кирпичная кладка одной печки, отапливающей сразу две комнаты. Точнее, будет отапливаться с приходом холодов. За чистой водой бегать к бочке, установленной при входе на этаж, на общей кухне с несколькими столами и керосиновыми плитами. Использованную воду следует выносить в выгребную яму построенного рядом с бараком сортира с двумя очками в помещении с буквой «Мэ» и, судя по размерам, с таким же количеством отверстий в полу в помещении с буквой «Жё». Матрас, подушка, одеяла — «казённые», солдатские. Спим мы, тесно прижавшись друг другу, так что их пока нам хватает.

Ну, да. Действует принцип «с милым рай в шалаше». Мне в кайф то, что после долгого перерыва моя половая жизнь обрела некоторую регулярность, подружка, биохимически созревшая для получения удовольствия от неё, ударными темпами открывает для себя секреты этого увлекательнейшего занятия. Главное — не раздражаем друг друга на этом этапе отношений. Что будет дальше — поживём, увидим.

В Троицко-Магнитогорском полку началось какое-то движение личного состава. Что-то переформируют, какие-то бойцы убывают, какие-то прибывают. Уточнил вопрос у того самого «банщика»-сверхсрочника по время очередной «помойки». Оказалось, кадры и чекисты «трясут» списки личного состава, отбирая тех, кого допустить к обучению использования секретной техники и оружия, а кто «рожей не вышел». В смысле — не вызывает доверия из-за происхождения, уровня образования, дисциплинированности и успехов в боевой и политической подготовке. Вторых тасуют по иным частям, а вместо них начали прибывать красноармейцы и красные командиры, соответствующие обозначенным кем-то из очень уж высокого начальства требованиям.

— Дошло, бляха, до того, что хотят собрать в полку только тех, кто «десятилетку» закончил. У нас тут что, университет какой-то, что ли? — возмущался старшина.

Ну, с ним понятно: мужик явно беспокоится за то, что ему придётся перебираться на какое-то новое место службы. А вот в том, что для обучения на нашей технике требуются грамотные, «технически подкованные» люди, начальство право. Сложные они, эти наши танки, автомобили, бронетранспортёры с БМП и прочие установки. Вон, даже «мои» пока ещё несостоявшиеся выдающиеся танкисты, «плывут», когда им объясняют устройство Т-55.

Ещё бы! Если сравнивать эту машину с учебными танкетками Т-27, использовавшимися для подготовки механиков-водителей в полку, или бронемашины БА-20 с БТР-60, то это же примерно то, что сравнивать детскую модель самолёта с резинкой вместо мотора с боевым истребителем. Да даже самые массовые из перегоняемых в прошлое «колуны» Зил-157 по устройству на порядок сложнее считающегося «современным» «Захара» Зис-5. И даже в обращении с автоматом Калашникова, славящегося в ТОЙ реальности простотой и неприхотливостью, есть масса тонкостей, к которым будущим мотострелкам приходится привыкать.

Кстати, про музыку.

Учебный процесс пока полноценно организован только для командного состава будущей танковой бригады. День теория, день усвоения полученных знаний об устройстве машины «на железе». И для того, чтобы подготовка не встала, когда нужно будет переходить к применению их на практике, уже прибыла первая группа механиков-водителей, преимущественно сержантов, «младших комвзводов», как их тут пока величают. «Самых толковых», как нам объяснили, отобранных из всех военных округов.

Я взял себе за правило не просто знакомиться с ребятами, которых будут учить, но и требовать от них кратенько обрисовать их предыдущий жизненный путь. И вот очередной невысокий, живой «младший комвзвод» принялся бодро тараторить:

— Калашников Михаил Тимофеевич, родился 10 ноября 1919 года в деревне Курья Алтайской губернии, призван в Красную Армию со станции Матай Туркестано…

— Стоп-стоп-стоп! — ошалев, остановил я бойца. — Как вы сказали, ваше имя и отчество?

— Михаил Тимофеевич.

Несколько секунд молчу, приходя в себя.

— Товарищ младший комвзовд, пройдёмте со мной в штаб бригады.

На лице парня плохо скрываемой беспокойство. Пока топали до кабинета Смирнова, в башке всплывает, что могло привести к такому беспокойству: кулацкое происхождение, подделка то ли печати, то ли ещё чего-то в официальной справке…

— Товарищ полковник, позвольте представить вам младшего комвзвода Калашникова Михаила Тимофеевича.

— Что, того самого? — взлетели вверх брови Николая Ивановича.

— Кажется, да…

— Опаньки!

Расспросив будущего гения в свою очередь, Смирнов выставил его на время за дверь и принялся воспитывать уже меня.

— Ты, Дмитрий, как мне кажется, забыл, что находишься не «на гражданке», а в армии. И носишь теперь офицерское звание. Поэтому, будь добр, либо находись по ночам в казарме, либо докладывай дежурному, где ночуешь! Чтобы тот знал, куда за тобой гнать посыльного на случай тревоги. Или, если у вас с твоей Федотовой всё более или менее серьёзно, вообще перебирайся к ней. Жениться на ней я тебя не заставляю, но прекращай нарушать дисциплину!

Вон оно как! Значит, придётся с Инной разговаривать не только о том, когда я к ней приду в следующий раз…

Лейтенант Арсений Ворожейкин, 22 июня 1939 года[1]

Отдаленный рокот моторов привлек мое внимание. «Наверно, опять японцы появились, — подумал я, провожая взглядом направлявшуюся к Халхин-Голу большую группу наших истребителей. — Эх, проветриться бы!»

— По-моему, из соседнего полка пошли, — сказал Васильев, закреплённый за моей машиной техник.

Ответить я не успел: прозвучали выстрелы из ракетниц, и два красных шарика взвились над командным пунктом. Сигнал означал немедленный вылет всей эскадрильи.

Командир эскадрильи начал разбег. Я не испытывал никакого волнения и нервозности, этих обычных спутников первых воздушных встреч с врагом. Несколько холостых вылетов на задания, но без боя, подобных утреннему, сделали свое благое дело. Маршруты к границе, в район инцидента, хотя и не давали непосредственных результатов, постепенно втягивали нас, приучали к боевому напряжению, приглушая остроту естественного страха боя. В наших действиях появилась даже та мастерская небрежность, которая свойственна людям, сросшимся со своим делом. Всё выполнялось так же чётко и быстро, как при обычном учебном полете… Именно с таким чувством начал я вылет 22 июня 1939 года…

Эскадрилья в плотном строю устремилась к Халхин-Голу. Много выше нас проследовало звено японских истребителей. Комэск Василий Васильевич, только что получивший замечание от командира полка, решил теперь во что бы то ни стало нагнать противника. Он помчался за японцами на полных газах, не обращая внимания на своих ведомых. Строй нарушился, растянулся…

Держась рядом с командиром, я внимательно осматривался. По сторонам — ничего подозрительного. Чистое голубое небо, лишь кое-где белые хлопья облаков. Вчерашний урок шёл на пользу…