Диваны мягкие, глубокие, обитые той же красной тканью — бархат, шёлк, что-то дорогое и приятное на ощупь. Подушки пухлые, взбитые, с золотыми кистями по углам. Ковры дорогие — персидские, может турецкие — покрывали пол толстым слоем, глушили шаги, узоры сложные, замысловатые, краски яркие даже в полумраке.

Запах — густой, насыщенный, многослойный. Духи — тяжёлые, цветочные, с нотами мускуса и амбры, дорогие, восточные. Вино — сладкое, пряное, чувствовалось в воздухе. Дым сигар — терпкий, табачный, щекотал нос. Что-то ещё — сладковатое, дурманящее, чужое, непонятное — может, курения какие-то, может, благовония.

Музыка — тихая, приглушённая, лилась из дальней комнаты за закрытой дверью. Струнные инструменты — лютня, может арфа — мелодия медленная, томная, чувственная. Смех женский — звонкий, игривый, кокетливый — вплетался в музыку, как ещё один инструмент.

Эльвира смотрела — смущённо, неловко, не знала, куда деть глаза. Щеки горели, кровь прилила к лицу. Сердце билось — быстро, неровно, от стыда, от любопытства запретного, от осознания где она.

Не думала, что буду здесь. Никогда. Мама бы умерла от стыда, если бы узнала.

Краем глаза заметила — Умбра замерла. Стоит неподвижно, как вкопанная, как статуя соляная. Лицо побледнело — резко, за секунду, мертвенно. Кровь отлила, оставив восковую маску вместо живого лица. Глаза широко распахнулись — испуганно, потрясённо, как у оленя, увидевшего волка. Рука поднялась к виску — дрожащая, пальцы сжались, массировала кожу — больно, судорожно.

Покачнулась — слегка, почти незаметно для других, но Эльвира видела. Тело качнулось влево, как дерево под порывом ветра.

Эльвира нахмурилась — обеспокоенно, настороженно, тревожно.

Что с ней? Плохо стало? Воздух душный? Или что-то ещё?

Поднялись по лестнице — на второй этаж, тихо, стараясь не шуметь. Ступени скрипели под ногами — старое дерево, отполированное тысячами ног, протёртое, со следами времени. Перила гладкие, тёплые — натёртые воском, пахнут лавандой и пчелиным воском.

Умбра шла — медленно, неуверенно, как в тумане, как во сне. Держалась за перила крепко — костяшки побелели, пальцы впились в дерево. Голова опущена, подбородок касался груди. Дышала тяжело — сбивчиво, прерывисто, как после бега, как при лихорадке.

Качнула головой — резко, судорожно, словно отгоняя рой мух, словно пытаясь вытряхнуть что-то из ушей. Сжала виски обеими руками — больно, жестоко, до побеления костяшек, до вдавливания пальцев в кожу.

Эльвира подошла ближе — тихо, осторожно, боясь напугать:

— Умбра? — шёпотом, обеспокоенно. — Ты в порядке?

Умбра не ответила. Только покачала головой — отрицательно, мучительно, еле заметно.

Коридор длинный, узкий, тянулся во тьму. Двери по обеим сторонам — закрытые, одинаковые, покрашены в темно-красный цвет. На каждой номер — медная табличка, начищенная до блеска, цифры выгравированы — 11, 12, 13, 14…

Из-за одной двери — звуки. Приглушённые, но слышные сквозь толстое дерево. Смех — женский, высокий, задыхающийся. Стоны — мужские и женские, сливались, переплетались. Что-то ещё — звуки, которые Эльвира узнала инстинктивно, хоть никогда не слышала раньше, древнее знание, заложенное в крови.

Умбра дёрнулась — резко, всем телом, как от удара кнутом, как от ожога. Зажала уши руками — крепко, отчаянно, ладони прижаты, пальцы впились в волосы. Губы задрожали, зубы стиснуты до скрежета, челюсти свело.

И вдруг Эльвира вспомнила.

Резко. Ярко. Как вспышка молнии в темноте, как удар грома.

Умбра тогда сказала — несколько дней назад, когда они заработали злотой, чтобы выкупить кольцо

"Когда человек чего-то страстно хочет — так сильно, что это заполняет всё его сознание, вытесняет всё остальное — я… вижу это. Как яркую вспышку в темноте. Как картину, нарисованную огнём. Как видение."

"Желания. Страсти. Мечты горящие. Жадность голодная. Похоть жгучая. Всё, что жжёт изнутри, что пылает в душе."

Эльвира представила — мгновенно, с ужасающей, кристальной ясностью.

Здесь. В этом доме. Десятки людей. Может, сотни — три этажа, десятки комнат.

За каждой дверью — пары, тройки, группы. Люди.

Желания. Страсти. Похоть. Жадность плотская. Голод животный.

Яркие, как костры. Сильные, как ураганы. Всепоглощающие, как пламя. Жгучие, как расплавленный металл.

Умбра видит их. Все. Сразу. Одновременно.

Картины в голове — десятки, сотни — пылающие, откровенные, грязные, чужие, навязчивые, насильственные.

Тела сплетённые. Лица искажённые страстью. Руки хватающие. Рты жадные. Движения животные.

Десятки картин. Одна за другой. Без остановки. Без передышки. Без возможности закрыть глаза — потому что это не глазами видится.

Как кошмар бесконечный. Как пытка изощрённая. Как огонь, сжигающий мозг изнутри дотла.

Эльвире стало дурно — тошнота подступила волной, горячей и тяжёлой. Голова закружилась, мир поплыл. Желудок сжался, во рту появился кислый привкус. Пот выступил на лбу — холодный, липкий.

Если мне плохо только от мысли об этом, от простого представления… что же творится в голове у Умбры? Что она переживает? Какой ад?

Развернулась — резко, решительно, не думая больше. Шагнула к Виолетте — быстро, властно, срочно:

— Девочки, уходим, — твёрдо, не терпя возражений. — Сейчас же. Быстро. Немедленно.

Виолетта посмотрела — непонимающе, удивлённо:

— Но мы же только… мы не обыскали…

Эльвира перебила — тихо, но срочно, голос напряжённый. Показала глазами на Умбру — едва заметно, но красноречиво:

— Умбра, — выдохнула одними губами, почти без звука. — Она видит желания. Понимаешь?

Виолетта посмотрела на Умбру — секунду, не больше. Глаза скользнули по бледному лицу, по дрожащим рукам, по напряжённой позе.

Потом поняла.

Лицо побледнело — мгновенно, как у Умбры до этого. Кровь отлила, оставив мел вместо кожи. Глаза расширились — ужас, сочувствие острое, боль чужая, ставшая своей.

— О нет… — шёпот вырвался сам, тихий, ужасающийся. — Бедная… здесь же… она видит… всех… всё…

Не закончила. Не смогла. Горло сжалось, слова застряли.

Шагнула к Умбре — быстро, не медля ни секунды. Обхватила её рукой за плечи — крепко, защищающе, собственнически, словно прикрывая крылом ангела-хранителя, закрывая от мира жестокого, от чужих желаний грязных, от огня пылающего в голове.

— Идём, милая, — мягко, успокаивающе, матерински. — Идём отсюда. Сейчас выведу. Потерпи немного. Совсем чуть-чуть.

Повела к лестнице — осторожно, нежно, поддерживая каждый шаг, не отпуская ни на секунду.

Умбра шла — слепо, механически, как кукла на нитках. Держалась за Виолетту как за последнюю надежду, как за спасательный круг в море. Глаза закрыты — плотно, веки дрожали. Лицо искажено болью — брови сведены, губы сжаты до белизны, челюсть напряжена.

Спустились вниз — быстро, но аккуратно, осторожно. Виолетта поддерживала Умбру под локоть, направляла шаги, следила, чтобы не споткнулась.

Через холл — мимо диванов красных, мимо смеха женского, мимо музыки томной. Не останавливаясь, не оглядываясь, прямо к выходу.

К двери спасительной.

Гаррет увидел — нахмурился озадаченно:

— Что случилось? — голос обеспокоенный. — Ей плохо? Нужна помощь?

Виолетта, не останавливаясь, на ходу:

— Да. Воздуха. Нужен свежий воздух. Извините. Спасибо.

Вышли на улицу — в ночь прохладную, в тишину благословенную, в пространство свободное.

Умбра вдохнула — жадно, глубоко, судорожно, как утопающая, вынырнувшая наконец. Воздух чистый, свежий, ночной — без запаха духов тяжёлых и страстей горящих.

Отошла от двери — на несколько шагов, подальше, ещё дальше от дома проклятого. Пять шагов. Десять. Пятнадцать.

Оперлась о стену соседнего здания — тяжело, всем весом, устало. Дышала — глубоко, медленно, ровняя ритм, успокаивая сердце бешеное, возвращая душу в тело.

Виолетта стояла рядом — рука на её плече лежала, поддерживающе, утешающе, молчаливо говоря: "Я здесь, я с тобой, ты не одна":