Огонёк высовывался из-под плаща — осторожно, медленно, крошечная морда показалась из складок ткани.

Мужчины рядом — спинами к сети, все до единого. Смотрели на повозку, обсуждали что-то приглушёнными голосами.

Сейчас. Быстро.

Огонёк выполз из-под плаща — тихо, бесшумно, змеиным движением.

Пролез сквозь петли сети — легко, без усилий. Маленький, гибкий, проворный, размером с крысу. Тело извивалось, крылышки прижаты.

Оказался снаружи сети — на земле, на холодных булыжниках, покрытых пылью и мусором.

Осмотрелся — быстро, оценивающе, поворачивая голову из стороны в сторону. Глаза горели янтарным светом.

Повозка ехала — ближе, ближе, колёса скрипели всё громче.

Мужчины следили за ней — напряжённо, не отрывая взгляда.

— Левее! — крикнул один, махнул рукой.

— Ещё чуть-чуть! — подхватил другой.

Огонёк подполз к узлу — туда, где грузило стягивало веревку сети в тугой комок. Маленькие лапки цепко хватались за камни.

Вдохнул — глубоко, грудь раздулась.

Выдохнул — огонь.

Тонкая струя пламени — яркая, жёлто-оранжевая, горячая, как раскалённое железо.

Попала на веревку — точно в узел, туда, где нити переплетались туже всего.

Веревка задымилась — сразу, мгновенно. Запахло гарью — резко, едко, горящей пенькой и смолой. Дым поднимался тонкой струйкой.

Повозка продолжала ехать — медленно, осторожно, метр за метром.

Пять метров до сети. Четыре.

— Ещё! Ровнее! — кричали нападающие.

Эльвира поняла — ясно, ужасно, с холодным пониманием обречённости.

Сейчас подъедет. Прямо под нас.

Опустят в клетку. В эту темноту. В эту дыру.

Люк захлопнут. Замки защёлкнут.

И увезут. Куда-то. Далеко. Где никто не ищет. Где никто не найдёт.

Попыталась дёрнуться — отчаянно, изо всех сил, напрягая каждую мышцу.

Веревки впились — больно, резко, режущая боль в рёбрах, в руках, в ногах. Не пустили. Держали намертво.

Не могу двигаться. Беспомощна. Как связанная овца перед забоем.

Огонёк дышал огнём — непрерывно, отчаянно, не переставая. Пламя било струёй, жгло, плавило.

Гори! Быстрее! Прошу!

Веревка тлела — чернела, дымилась, истончалась волокно за волокном.

Повозка — три метра до сети. Два с половиной. Лошади замедлились ещё сильнее — почти остановились.

Мужчины смотрели на неё — полностью поглощены, сосредоточены. Направляли возницу жестами, криками.

Веревка истончалась — ещё, ещё, нити рвались одна за другой с тихим треском.

Повозка — два метра. Почти на месте.

Один из мужчин принюхался — резко, подозрительно:

— Что это? Дым?

Начал оглядываться — медленно, недоуменно, поворачивая голову.

Веревка почти перегорела — тонкая, как нитка, последние волокна держались из последних сил.

Мужчина повернул голову — вниз, к сети, к земле.

Увидел — маленький дракон у узла, морда прижата к веревке. Пламя из пасти непрерывным потоком. Веревка дымится, чернеет, тлеет.

— ДРАКОН! — заорал во весь голос, голос сорвался от ярости и удивления. — У них дра…

ТРЕСК!

Веревка лопнула — громко, как выстрел из арбалета, как хлыст по воздуху.

Сеть ослабла — немного, но заметно.

Девушки почувствовали — давление спало. Чуть свободнее. Можно пошевелиться, вздохнуть полной грудью.

Но всё ещё в сети. Всё ещё связаны. Тесно прижаты друг к другу.

Аэрис попыталась дотянуться до меча на поясе — не могла, рука не слушалась. Руки прижаты намертво. Слишком тесно, слишком мало пространства.

Умбра дёрнулась — попыталась достать кинжал из-за пояса, где всегда носила его. Бесполезно. Руки зажаты между телами, между веревками, не двигаются.

Эльвира закричала — отчаянно, громко, срывая голос:

— Аэрис! Колокол! Быстро!

Воздушный колокол! Сигнал тревоги! Единственный шанс!

Аэрис поняла — мгновенно, глаза вспыхнули пониманием.

Воздушный колокол! Сигнал тревоги!

Вырвала правую руку — рывком, болезненным усилием. Веревки врезались в запястье — резкая боль, кожа лопнула, но рука свободна!

Вытянула ладонь вверх — дрожащую, но решительную, пальцы растопырены.

Сосредоточилась — отчаянно, всем существом, отсекая боль, страх, панику:

Воздух! Колокол! Тревога!

Жест — быстрый, резкий, точный. Пальцы сложились в древний знак призыва — треугольник, кончики вместе, ладонь вверх. Губы прошептали заклинание — слова старые, забытые, мощные, на языке магов ветра.

Магия откликнулась — мгновенно, радостно, словно ждала призыва.

Воздух над улицей содрогнулся — видимая волна прошла, исказив свет и тени.

УДАР.

Звон — громкий, пронзительный, невидимый, но ощутимый всем телом.

Как колокол — огромный, древний, бронзовый, размером с дом. Бил тревогу над городом, над крышами, над башнями.

Звук прокатился над переулком — волной, мощной, всепоглощающей, сметающей всё на своём пути. Воздух задрожал физически. Пыль взметнулась с булыжников облаками.

Распространился дальше — над улицами, над красными крышами домов, над белыми каменными стенами, над высокими башнями академии и ратуши.

Слышно на милю. На две. Может, больше. Весь город услышит.

Помощь! Тревога! Опасность! Кто-нибудь! Приходите! Спасите!

Аэрис выдохнула — облегчённо, устало, весь воздух из лёгких:

— Получилось…

Рука упала — безвольно, тяжело, как плеть. Сил не осталось. Всё отдала заклинанию. Голова закружилась, потемнело в глазах. Пот струился по вискам, по шее.

Мужчины в масках опомнились — мгновенно, как обученные солдаты.

Главарь — высокий, в лучшей броне (кольчуга начищена до блеска, шлем с гребнем, меч дорогой) — закричал — голос резкий, командный, привычный к повиновению:

— Они подали сигнал! Быстрее! В клетку! СЕЙЧАС! Времени нет! Стража идёт!

Повозка с клеткой подкатила — ближе, ближе, последний метр. Колёса скрипели по булыжникам громче, настойчивее. Лошади фыркали, нервничали, чуяли опасность.

Двое мужчин схватили сеть — грубо, торопливо, руками в перчатках.

Потащили к повозке — волоком, не церемонясь.

Девушки закричали — отчаянно, пронзительно, последние силы:

— Помогите!

— Стража!

— Спасите!

Но переулок пустой. Звон колокола слышен далеко, разносится по всему городу, но помощь не мгновенна. Минута? Две? Три? Слишком долго.

Повозка рядом. Совсем рядом. Крышка клетки открыта — тёмная пасть зияет, ждёт жертв.

Эльвира поняла — холодным, ясным пониманием, пронзившим панику насквозь:

Если попадём в клетку — оттуда уже не выбраться. Замок крепкий. Решётки толстые. Повезут куда-то далеко, за город, в лес, в горы. Где никто не услышит крики. Где нас никто не найдёт. Никогда.

Надо действовать. СЕЙЧАС. Или никогда.

Попыталась высвободиться — дёрнулась, рванулась, извивалась всем телом. Веревки впились в тело — больно, до слёз, режущая боль везде.

Бесполезно. Сеть держала — крепко, беспощадно, безжалостно.

Магия! Нужна магия! Единственный шанс!

Попыталась сосредоточиться — закрыла глаза, сжала зубы, отсекла боль. Но паника давила — тяжёлая, холодная, липкая, как болотная тина. Мысли путались — хаотичные, бессвязные, скачущие. Сердце колотилось — бешено, больно, в висках стучало, в ушах звенело.

Стихии! Помогите! Откликнитесь! Пожалуйста! Умоляю!

Ничего.

Пустота. Тишина внутри. Магия не слышала. Или не хотела слушать. Или она не могла дотянуться сквозь панику.

Почему?! Почему не получается?!

Вдруг — стон рядом.

Тихий, сдавленный, болезненный, почти нечеловеческий.

Эльвира оглянулась — резко, испуганно, насколько могла повернуть голову в сети.

Умбра.

Сидела рядом — в тени, как всегда, словно тьма была её домом. Лицо бледное — мертвенно бледное, как мрамор надгробия, как воск. Губы сжаты — до белизны, до дрожи, до крови.

По подбородку стекала кровь — тёмная, почти чёрная в тени стен. Густая, медленная, капля за каплей.

Губа прокушена — глубоко, намеренно, жестоко до безумия. Зубы впились в мягкую ткань, прокусили насквозь. Кровь заполнила рот — металлический вкус, горький, отвратительный.